– К семи смертным грехам относятся гордыня, жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие и уныние. – Мазаев начал охотно объяснять, что имеет в виду. Зануда. – Убийство Самойлова и Волкова произошло либо из-за жадности, либо из-за зависти, либо, что маловероятно, из-за гнева.
– Да бог с ним, с гневом, – вздохнул Зубов. – Важно, что ее подставил какой-то гад, а я так легко поверил, что она может быть виновата. Кость, мне нужно с ней поговорить, даже если Никодимов после этого отстранит меня от расследования.
– Так поговорите, в чем проблема, – улыбнулся Мазаев. – Я с самого начала сомневался в ее виновности. Не тот типаж.
Зубова снова чуть не согнуло пополам, как при ударе под дых. Получается, что совершенно посторонний Велимире Костя сомневался в том, что девушка может быть причастна к преступлению. А он, Зубов, который провел с ней несколько прекрасных вечеров, дважды бывал на даче у ее семьи, держал ее в своих объятиях, всем телом чувствуя нежность и бархатистость горячей, влажной от занятий любовью кожи, поверил в ее причастность практически сразу. Поверил и рассыпался на тысячу маленьких Зубовых, механически выполняющих задачу ходить, дышать, говорить и работать, но неспособных собраться воедино.
Трус. Трус! Слабак и тряпка!
– Ты иди сейчас домой, Костя, – ровным от ненависти к себе голосом попросил Зубов.
– Да я еще не закончил. Хотел сегодня допоздна поработать, чтобы все бумаги разобрать. Копятся они, конечно, со страшной силой. Чуть запустишь – и все, похоронит под рухнувшей грудой дел.
Помнится, в тот самый день, когда Зубов впервые обратил внимание на рисунок Евы Бердниковой, сделав тем самым первый шаг к раскрытию совершенных ее сестрой Анной преступлений, он тоже критически рассматривал заваленный бумагами стол, представляя, что перед ним гора Кяпаз, способная обрушиться и преградить свободное течение реки Ахсу.
Надо же, за шесть лет он ни разу не вспоминал этих географических названий, а сейчас вспомнил, и это мимолетное воспоминание не ошпарило и не укололо, оставив его совершенно спокойным. Ничего, что имело отношение к Анне, его сейчас не беспокоило. Только Велимира и та сволочь, которая, совершив двойное убийство, посмела ее подставить.
Больше всего на свете Зубову хотелось первым вычислить этого человека. Вычислить, встретиться наедине лицом к лицу и с размаху впечатать в это лицо, точнее в рожу, свой кулак. Ну вынесут ему за это выговор, лишат премии. Подумаешь. Зато удовольствия сколько.
Покосившись на Мазаева, так некстати проявляющего сейчас служебное рвение, он достал телефон и набрал номер, который произнес бы без запинки, даже если бы его разбудили ночью после суточного дежурства и напряженного рабочего дня. Велимира взяла трубку сразу, словно держала в руках телефон в ожидании его звонка. Размечтался, придурок.
– Здравствуй…те, Алексей.
Он бы отдал пару лет жизни, чтобы снова услышать от нее имя «Алеша».
– Мира, мне нужно с тобой поговорить. Очень нужно. Это крайне важно. Мы можем встретиться?
Она помолчала, словно осмысливая даже не его слова, а коннотацию, в которой он их произнес.
– «Мира», «тобой»… Означает ли это, что я больше не подозреваемая? – спросила она наконец.
– Нет, – честно признался Зубов. – Но этот разговор нужен именно для того, чтобы окончательно снять с тебя подозрения.
Кажется, он опять сказал что-то не то.
– А-а-а, только для этого, – протянула она. – Тогда этот разговор можно отложить до завтра. Я вполне в состоянии побыть подозреваемой в двойном убийстве близких мне людей до следующего утра. Тем более я на даче у родителей и не собираюсь ехать в город, чтобы узнать то, что я и так знаю.
– Мира, я сам приеду. Можно? – безлошадный Зубов понятия не имел, как будет добираться до Репино. Видимо, на электричке. – Мне нужно тебя увидеть.
– Зачем? – Она снова немного помолчала, перед тем как задать этот вопрос, видимо важный, потому что голос ее дрогнул.
Теперь замолчал Зубов, не зная, как на него ответить. Как сказать ей, что у него перед глазами до сих пор стоит ее облик. Тот самый, когда она впервые открыла ему дверь волковской квартиры. Как сказать, что он не может избыть наваждение от той их незабываемой ночи, которую они провели вместе.
Что он до последней мелочи помнит, как она, после того как все случилось между ними, стояла у окна, в которое светила растущая, но кажущаяся огромной луна. Как голые ветки, стучащие под напором ветра в окно, казались уютными и тихими, будто плюшевыми. И он, Зубов, испытывал в этот момент долгожданное чувство покоя, впервые с того самого вечера, как он узнал о том, что Анна безумна.
Как сказать ей о своем горе, в котором он жил с того момента, и о своей любви, которую, как он думал, он уже не в силах больше испытать, но, оказывается, смог. И вообще, возможно ли в телефонном разговоре выразить всю свою неожиданную нежность и всю тоску, которая гнула его к земле на протяжении нескольких бесконечных дней, когда они не виделись.
– Мне нужно тебя увидеть, – снова повторил Зубов и замер в ожидании ответа, кажется даже перестав дышать.
