• земляника с гусиное яйцо;
• грибы – шляпка к шляпке, все белые, не червивые.
Вода вокруг прозрачная, глубоко видно. Рыбы всякие плавают. И тишина. Это было главное. Тут мне жрать захотелось, с утра ничего не ел. У нас как: открываешь что – не до еды.
Первооткрывателю главное – открыть, а остальное всё потом.
Перекусил чёрным хлебом с огурчиком. Стал готовиться к пиру и решать, как остров назвать. И надо же! Одни съестные названия в голову лезут: Шамовка, Бублик, Плюшкин, Коврижка, Брусничный, Малиновый, Земляничный (из этих ягод варенье отличное). Нет, надо поесть как следует, потом и придумать название.
Я достал металлическую коробочку, по шву воском запаянную, открыл, вынул из неё спички (головки и чиркалка в воске). Сухостоя собрал, вспучил, на него травки погрубее, сухих веточек, а потом и сучья. С одной спички разжёг костёр. А тут и леска-закидушка задёргалась. Вытянул – судак приличный! И что? И он на хлеб пошёл. Нет… хлеб с крючком малявка заглотила, малявку – окунёк, а потом уж окунька судак. Так-то.
– Как в жизни, – вздохнула Молодость.
– Вот из него, который из жизни, я и сварил уху.
– Без соли?
– А щавель на что? Вместо соли.
И после многотрудного предприятия была у меня отличная шамовка: уха из судака, картошечка печёная с грибами, огурчики сладенькие, помидорчики. А потом и ягодки на любой вкус. Десерт по-нынешнему. Но тогда и слова-то такого не слыхивал.
Потом мхов сухих набрал. На самом высоком месте настелил веток, прикрыл их мхами и прилёг. Лежу гляжу в небо. Хорошо-то как!
Это надо же, какое место открыл! И почему другие не знают? А может, это рай? Тётя Шура всё о рае говорит, что там ни забот, ни тревог, ни болезней… Жизень себе в удовольствии. Я здесь в удовольствии, значит, я в раю. Вот какой рай. Вернусь, расскажу монастырским, как хорошо в раю, только я имя раю не придумал. Я стал придумывать… и заснул.
А проснулся… среди звёзд. Кругом звёзды! Большие, яркие и совсем рядом, точно в раю, потому что звёзды такие волшебные и кругом. Только почему же темно? Наверное, и в раю ночь бывает.
Может быть, это не звёзды, а ангелы светят фонариками и разговаривают со мной? Но я их языка не понимаю. Хорошо светят, переливаются лучики. Вдруг они спрашивают о моих желаниях, просьбах, чтобы они их Боженьке передали?
Боженька! Сделай так, чтобы у нас в монастыре все были всегда сыты. И Колька с братьями не ссорились из-за чёрного хлеба. Пусть у них белого вдоволь будет. И пирожки с любой начинкой, и плюшки с сахаром, немного подгоревшим, так вкуснее.
И чтобы семьи были полными. А то у нас один дядя двоих девочек один растит, мамы нет, она, сучка, к мужику другому ушла. А муж после фронта вернулся, вот только не мужиком стал. Значит, на войне не только убить или покалечить могут, но из мужика не мужика сделать. Не надо так.
И чтобы детского дома у нас не было. Пусть у детишек этих хоть кто-то будет. Пусть хоть один, но родитель. Сделай, пожалуйста, меня тогда можно и не забирать в рай. У нас и в монастыре хорошо жить станет.
А ещё сделай так, чтобы те, безрукие и безногие молодые парни, что на базаре милостыню собирают, её никогда б больше не собирали. Возьми их к себе на хорошую жизнь. Они не виноваты, что такие с войны вернулись. Они родину защищали, их такими война сделала. Здесь им плохо, никто им хорошей жизни не хочет дать, а я вот не могу понять почему. Они же герои, они родину собой закрыли!
– И ты до сих пор их помнишь? – печально спросила Молодость.
– Да. Я их не боялся.
А потом они вдруг все разом исчезли? Куда их дели? Сколько их в стране было? Я до сих пор не могу понять, что с ними сделали. Умертвили, что ли? И все молчат. Как будто и не было их на свете белом. Их никто не вспоминает, а мне страшно.
Вот я и просил у Бога за них и верил, что Он поможет. И даже после того, как посмотрел назад и тьму увидел страшную. Понимаешь, сзади звёзд-то не было! Была тьма. Ад как он есть. Тётя Шура так говорила.
Тогда я стал смотреть только вперёд, хотел быть среди звёзд. И задремал…
Проснулся от крика птицы. Небо светлое, звёзд не видно, а тьма – лес. И островок снова к берегу прибило.
Надо было уходить на Большую землю. Я привязал обгоревшее поленце к верёвке и закинул на твёрдый берег, а другой конец верёвки закрепил за деревцо, чтобы островок вновь не унесло. Собрал пожитки, затушил костёр, нарубил осинок, настелил на мох – хлябь, – по ним перебрался на большую землю и домой.
И вот иду я по монастырю. Он застывший, вымерший, чужой. Ни звука, ни шороха. Ровно в другой мир попал. Вот где мне неуютно стало, страшно даже. Скорей-скорей в сарай, и лёг на тряпьё.
А ни свет ни заря маман явилась:
– Тебя где черти носили?!
– Нигде.
– Не ври.
– Не вру.
Доказательств, что меня черти носили, нет. Подозрения к делу не пришьёшь. Это мы знали, чай, монастырские. Но всё равно без доказательной базы меня под замок на хлеб и воду посадили, и ведро помойное в придачу поставили. Во скука!
На дверь – замок амбарный, едва подымешь. Но я-то его гвоздём запросто открывал. Вот я и решил бежать из заточения.