Может, люди могли когда-то с животными говорить, а потом утеряли эту способность? Эволюция пошла не в ту сторону. А что ещё забыли? Душу, что ли…
– Знаешь, иногда что-то незначительное, неважное остаётся на всю жизнь в душе. А эпохальное, судьбоносное и не вспоминаешь, – сказала Молодость.
Мы смотрели прекрасные трофейные фильмы, где героизм, благородство, где ради репутации женщины герой принимает яд, где умирали за идею. Где была прекрасная, благополучная и, главное, сытая жизнь. Всё то, чего совершенно не было в нашей нищенской монастырской жизни, в нашем посёлке, который, оказывается, назывался посёлок им. Ленина. А мы и не ведали того. У всех одна дорога – в ремеслуху, на полное гособеспечение, ещё с формы и в армию, если доживёшь и тебя не посадят. С шестнадцати на посадку в монастыре начинали. Задело, правда.
– И что ты решил? – спросила Молодость.
– Замок построить… и подарить.
– Кому?
– Я ещё не знал. Но непременно прекрасной даме, и удалиться в закат, совсем как в кинах. И пусть она помнит обо мне всю свою оставшуюся долгую жизнь. Как красиво и благородно!
Я спёр у солдат сапёрную лопатку. Это было неблагородно, но для строительства необходимо.
Если б они знали, для чего я покушался на их имущество, они бы сами дали, да ещё со штыком-кинжалом в придачу. Но я не мог сказать.
Очень непростое это дело – строить под носом нашей монастырской братии незаметно. Они похуже пиратов были. Но я придумал, где и как. Если я стану строить подальше от наших сборищ, то привлеку внимание. Меня б выследили, подняли на смех, а замок сровняли бы с землёй, наделав в него предварительно.
Поэтому я решил строить его на крутом берегу, рядом с полуразрушенной плотиной между прудами. Недалеко с местом, где мы качались на тарзанках и прыгали с них в воду.
Кому в голову придёт что-то делать на крутом обрыве, заросшем ядовитыми лопухами? Никому!
А мне пришла. И началась работа, скрытая от всех, под носом у всех. Этим я больше всего гордился.
И самое трудное – молчать.
А так хотелось рассказать. Аж распирало от хотения! Даже животик появился. Хотя, может, то было от питания. Такого питания, кой-какого.
– Я тихой была, но не выболтать такое… – изумилась Молодость. – Нет, не удержалась бы, похвасталась! А тебе вот удавалось тайну хранить.
– Я лишнюю землю при рытье замка в портках выносил. Они широкие, шаровары из сатина, каждый год на лето шились. Я мешочки в них прятал. А потом, стоя возле пруда, где все купались, развязывал, ямку и песочек – под ноги, в водичку. Всё гениальное просто. Никто ни разу меня ни в чём не заподозрил. Однажды я так крестик нашёл.
– И что?
– Ничего, крестик как крестик. Симпатичный.
– А ведь это монашка закопала. Ну а если закопала, значит, была причина.
– Какая? – спросил я.
– Может, клятва на крови.
– На крови? Утопила кого поди.
– Кого?
– Ребёночка свово! Согрешила, вот и каялась, – пожал я плечами.
– Что ты, господь с тобой, грех-то какой! Нет, давай не будем о мрачном, – сказала Молодость. – Это не монашка, а послушница.
– А в чём разница?
– Я забыла.
– Тогда послушная монашка. Интересно, а непослушные бывают?
– Кто знает, я в монастыре не жила.
– Ладно, пусть будет так. Молоденькая, жизни не знает. И всё воспринимает как Божье чудо.
– Вот и учудила.
– А что она такое могла сделать?
– Да ничего, она ж социально изолированная. Это с ней учудили, такую красу изолируя. Черноброва, белолица.
– А какие глазищи!
– Сколько же мракобесия было раньше. Власть тьмы внизу, тьма власти вверху.
– О, про сейчас и говорить не будем… мы политкорректны.
– Вот прошлое – всё прогрессивное, либеральное под гнёт. Житья не давали.
– Глубоко.
– А сейчас наоборот – гнёт мракобесия либерал-прогрессистов.
– И всё возвращается на круги своя.
– Сильно.
– Но вернёмся к чуду.
– Какому?
Они задумались.
– А какое чудо самое чудесное… – протянул я.
– Это когда во тьме, кромешной тьме…
– Разве тьма бывает кромешная. Хотя красиво, конечно, – удивился я.
– В кромешной тьме происходит таинство зарождения…
– Вселенная… – согласился я.
– Нет. Вселенная рождается из ничего, раз – и готово. Большой взрыв. А тут таинство зарождения из малого ничто зародилось…
Чудо! В монастыре чудо. Все только об этом и говорили, и не только в монастыре. Непорочно зачала молоденькая послушница.
И начались мнения-суждения о… Но не будем об этом. А послушница хорошела (хотя и так гожа была) день ото дня, и выпуклость под рясой видна, и улыбалась она, яки солнышко в пасмурные дни. И радостно от её улыбки всем было. Но не обрадовалась настоятельница, когда узнала.
Начальство всегда последнее узнает о важных событиях.
Чудо в монастыре, да ещё женском. Благодать невиданная. Толпы паломников придут, тьмы невиданные.
Но она была опытной женщиной и немало чудила в молодости в Париже. Хорошо чудила!
Вызвала она послушницу, раздела – а раздевать она умела и других учила в своё время, – оглядела:
– Это кто, моя милая?
И погладила ей животик. А там кто-то брыкаться начал в это время.
– Животик, – говорит ангелок-послушница.
– А как же он появился?
– От Святого Духа, – говорит ангелочек.