Мы побежали к лагерю. На секундочку затихло, а потом снова. Стреляют уже из автомата. Одна очередь, другая. Вот винтовочный выстрел. Опять автомат стрекочет, да не один. Пуля рядом просвистела. Вторая мой берет пробила. Значит, нас увидели. Мы упали. Поползли в кусты. Тишина наступила. Мы с Машей лежим, замерли, понимаем — беда пришла. Боимся к лагерю подступиться. А что, если там засада, нас ждут? Побежали мы в лес. Ночь кое-как отмучались. Утречком переплыли речку, пошли крадучись на запасную стоянку, так было условлено, ежели что произойдет. День прождали — никого. Все на нас мокрое: пальто, юбка.
Закопала я шифровальную книжку, мне Игнатьева поручала зашифровывать телеграммы. Решили с Марией податься на восток, к своим, пробираться к линии фронта, хотя нет у нас ни карты, ни компаса. Спичек нет, обогреться не можем. Идем мокрые. Холодно.
Два дня шли. Рот сводит от ягод. Повторяем друг дружке легенды. Мы идем с окопов. Я ищу свою родню, которая живет под Медгорой. Артемьева попадает в Ведлозерский район, у нее там мать, сестра. Уговорила якобы и меня идти с ней в Ведлозеро.
Идем, идем. Поднялись на горушку. Увидели озеро внизу, несколько деревенских изб. Пошли осторожно туда. Вышли на край поля. Хлеб убран. Принялись искать колоски. Мяли в ладонях, ели сухие зерна. Долго ждали в поле, думали, вдруг кто-то из колхозников появится.
Подошли к избе, что стояла ближе к полю. Послушали под окнами. Ничего не слышно. Постояли мы. Думаем, отчего такая тишина? Побрели ко второй избе. Вдруг из нее выходит финский офицер, поманил пальцем. В другой руке пистолет. Крикнул:
— Стой! Ни с места!
Мы стали тараторить по-карельски, рассказывать, что пробираемся к своей родне, заблудились. Финн завел в дом, спросил документы. Говорим ему: нет у нас документов. Обыскали нас. В избе было несколько солдат. Потом офицер позвонил по телефону из соседней комнаты. Слышу, говорит: «Медведи ходят. Двое. Завтра привезем».
Дали нам супу солдаты. Хлебаю суп, а мысль одна — о завтрашнем дне. Финны посмеиваются над нами. И есть над чем: пальто грязное, сапоги каши просят, подметка отстала, я ее обрывком телефонного кабеля подвязала, чулки в дырках, берет пулей разорван.
Командир финский говорит:
— Завтра утром отвезем вас к родным. Тебя в Медгору, а тебя в Ведлозеро.
Завели нас в малую комнатку, часового приставили. Командир дал приказ солдатам не подходить к нам, не трогать нас. Улеглись мы на пол с Марией. Стали шептаться — может, бежать нам? А Мария говорит: сил нету, живот сильно ноет. А мне показалось, она поверила, что в Ведлозеро ее отвезут. Утром поехали. Посадили нас в кузов крытой машины. Двух солдат приставили. Едем, едем. А куда?
Привезли нас в Паданы и сразу в штаб финский повели. Солдаты стоят у крыльца, смеются над нами. Обзывают «рюсся», «перкеле». Строят гримасы. Показывают, что они с нами, женщинами, сделают. Гогочут, бесстыжие морды. Мы стоим перед штабом. На нас из окон второго этажа военные в кителях смотрят, разглядывают. Стоим в окружении солдат. Наконец вышел офицер, махнул часовому, заводят нас в штаб.
Марию-радистку повели первой на допрос. Допрашивал майор, но совсем недолго. Вышла от него Мария, шепнула мимоходом: «Нас выдали. Терентьев сдался финнам».
Майор взялся меня расспрашивать. Я одно повторяю: иду к сестре, с оборонных работ сбежала. Майор как стукнет кулаком по столу:
— Хватит врать! Мы всё знаем. Терентьев ваш всё нам рассказал. А ваша начальница, Игнатьева, и ее помощник лежат мертвые в сарае. И ты будешь лежать вместе с ними, если не признаешься во всём.
— Не знаю Игнатьевой, не знаю Терентьева, — твердила я. — Этот Терентьев нас с кем-то спутал. Первый раз слышу про Терентьева.
— Ладно. Иди на кухню, там тебя покормят, и, может, память появится. Но помни — нам всё известно. Терентьев стоял рядом со мной у окна, когда вас привезли. Он сказал мне: «Эти. Маленькая — радистка, а та, повыше, в рваных сапогах, — главная комсомолка». Видите, нам всё известно. И то, что твоя фамилия не Сергеева, как ты нам тут талдычишь, а Бультякова.
Я молчу. Тогда майор совсем разозлился, вытащил пистолет, махал им передо мной, кричал, что застрелит. Я опустила голову, молчу.
Держали нас под охраной, в солдатском карцере. Терентьев ходил свободно по штабу, я это сама видела, когда меня вели в карцер.
Вечером приходила к зарешеченному окну жена Стаппуева, показывала нам малого ребенка, плакала, искала мужа, сказала, что его тоже финны арестовали.
Повезли нас в Медгору. Когда сажали в машину, завязали нам глаза, мне и Марии. Через полчаса повязку сняли. Подъезжая к Медгоре, снова завязали глаза. Поместили нас за городом в бывшем нашем советском лагере для заключенных. Там теперь содержались пленные красноармейцы. Забор, колючая проволока, сторожевые вышки.
Ночью очнулась от страшного крика в коридоре. Видимо, раненого привезли. Кричал по-русски. Помощи просил, чтоб перевязку ему сделали. Может, это наш секретарь райкома Матвеев? Он куда-то пропал. Живой ли? А Няттиев живой? Майор говорил, что один из них убит в перестрелке вместе с Игнатьевой.
