Автобус, связывающий окрестные села с городком, мчится по равнине. С десяток пассажиров, среди которых и инженер Мартин Крстаничин, ведут деловую беседу, иногда уставятся друг на друга, замолчат, потом принимаются спорить. Автобус рычит на подъемах, тарахтит на спусках, и вот он уже приближается к небольшому городку, окруженному серовато-белесыми пирамидальными тополями, одинаково высокими и стройными. Улица при въезде в городок тесная и грязная. Вдоль нее выстроились саманные дома — дряхлые, низкие, с кривыми зарешеченными оконцами, зачастую вместо стекол залепленными бумагой. Ближе к центру городка возвышаются несколько домов из темного речного камня. В окнах цветные стекла, парадные двери огромные, резные, с тяжелыми замками и львиными головами из чугуна в качестве колотушек. Центр — большая круглая площадь, когда-то вымощенная камнем, а сейчас вся щербатая. В тридцати метрах от площади в сторонке стоит сахат-кула — часовая башня с облупившейся штукатуркой, дряхлая, часы отбивают время глухим, надтреснутым голосом, слева и справа от нее старинные балканские лавки с широкими деревянными ступенями, потрескавшимися и побелевшими от старости. На ступенях разложены смоква и миндаль в коробках, кукуруза в мешках, соль и толченый красный перец в глиняных горшках. Рядом в двух новых четырехэтажных домах, возвышающихся над низкими, нахохлившимися домишками, размещены просторные, современные магазины. Немного дальше, в пятиэтажном доме из шлифованного камня с обращенными к площади широкими светлыми окнами, прикрытыми выгоревшими на солнце занавесками из довоенного бархата, находится Уездный народный комитет. Здание, построенное после освобождения руками местных каменотесов и строителей, своим великолепием украшает площадь.
В десяти метрах от него автобус рявкнул и остановился. Мартин поспешил поскорее войти в подъезд. Бросив удивленный взгляд на две мраморные колонны при входе, он быстро зашагал по коридору. В приемной с высокого треногого стула навстречу ему поднялся седовласый человек с изборожденным морщинами лбом. На голове какая-то шапка, черная и круглая, новый темно-синий шерстяной костюм сидит мешком, как с чужого плеча, обвисшие усы, из-под густых бровей смотрят светло-зеленые глаза. Он ждал, что Мартин скажет, зачем пришел в комитет, к кому. Но инженер посмотрел по сторонам и без колебания направился к массивным двустворчатым дверям цвета ржавчины, постучал и вошел в кабинет, устланный старыми, вытертыми коврами, на которых едва различались узоры. Справа от входа стояли протертые кожаные кресла с завитушками на подлокотниках и растрескавшимися сиденьями, такие громоздкие, что, казалось, вросли в пол. Письменный стол с резьбой и украшениями остался еще от довоенной канцелярии уездного начальника. Мартин приблизился к человеку средних лет, который сидел за столом и внимательно изучал какие-то документы и списки. Лишь когда Мартин остановился у самого стола, председатель стал медленно подниматься со стула, но по выражению его лица, по собранному в морщины лбу было видно, что он еще не освободился от занимавших его мыслей. Мартин представился, сказал, зачем пришел, и тут председатель, склонив набок седеющую голову, мягко улыбнулся и, словно вспомнив что-то, сказал:
— Мы ждали вас, надеялись, что приедете. Это для нашего края, да и для всего юга, для всей страны такое… что сейчас трудно словами выразить. Пожалуйста, садитесь, — указал он на допотопное кресло.
Из толстой тетрадки с темными корочками инженер принялся вычитывать цифры, время от времени бросая взгляд на председателя. Потом повел разговор о каменщиках, техниках, досках и бараках, телегах, тачках, сказал о том, что надеется на солнечную погоду, которой так знамениты эти края.
— И грузовики нам необходимы, — добавил он, не сводя взгляда с лица председателя. — Чуть не упустил. Без них…
— Грузовики? Не обещаю. Для всех строек, которые у нас до сих пор были, материал доставляли на волах и лошадях. Строители просили для нашего уезда грузовики, но не получили. Обо всем остальном не беспокойтесь. Если кто-то из наших жителей уехал на заработки, поскольку март на исходе, то вернется, как только услышит о начале работ. Люди не только в городе, но и во всем уезде говорят об электрическом свете, о том, как он засияет. Все радуются, ждут…
— Да, многое надо сделать, чтобы этого добиться. Это не такое дело, где все легко дается. Будет трудно, очень трудно. Да вы и сами знаете.
Они разговаривают долго, очень долго, уже и полдень давно миновал, последние лучи солнца освещают горные массивы, села на плоскогорье, стада овец, которым весна сулит долгожданное тепло и траву. На грязную котловину, размокшую от снега с дождем, спускается стремительно темнеющий синий вечер. Председатель и инженер еще беседуют, хотя сахат-кула отбивает непослушное, как кажется Мартину, вечно спешащее время, предвещающее полночь.
