— Когда бараки будут построены, вступит в действие и молодежная бригада, стройка притянет к себе много людей. А сейчас, — заключил председатель, — пойдем ко мне домой. Извини только, не назвал себя — Наум Китаноский. Будем знакомы…
— Сердечно благодарю, но мне будет удобнее в гостинице. Там я чувствую себя свободнее, могу лечь, когда захочу, встать раньше или позже. Я сюда надолго, еще успею надоесть…
— У меня тихо, спокойно, — убеждал его председатель. — И спать ложись, когда захочешь, и вставай, когда твоей душе угодно.
Мартин хотя и знал о гостеприимстве южан, однако наотрез отказался ночевать в председательском доме: ему еще нужно поработать, обдумать некоторые детали проекта. Видя упрямство инженера и понимая его, Наум зашел вместе с ним в гостиницу, предупредил директора, чтобы инженера хорошо обслуживали, даже посмотрел его комнату. Лампа моргала на шатком столе, то ярко вспыхивала, то, угасая, начинала коптить. Науму показалось, что она смущена присутствием инженера, потому что именно ему суждено сократить ее век. Он посмотрел на пляшущие тени на стене, на хромой стул, который согнулся, словно извиняясь за свой преклонный возраст.
— Здесь, товарищ инженер, нет условий для работы. Через несколько дней получишь комнату получше. Другой гостиницы у нас нет, извини…
Мартин снял кепку, положил ее на стол, снял пальто и перебросил через спинку стула. Не глядя в смуглое задумчивое лицо Наума, усмехнулся:
— Знаю, товарищ председатель, какие у нас возможности. За такое короткое время после войны невозможно все сделать. Но… — Он протянул обе руки и сердечно пожал руку председателю. — Я работал и в более тяжелых условиях, куда более тяжелых. Однако здоров и бодр. Так вот…
Председатель шагал по темному ночному городу, вспоминая улыбку Мартина, его уверенность. На грязной окраинной улице возле речушки показался его старый деревянный дом. Войдя в кухню, он заметил, что брюки у него в грязи по колено.
В углу комнаты Мартин увидел круглый столик, а на нем таз, глиняный кувшин с водой, стакан, вылинявшее полотенце, кусок простого хозяйственного мыла. Он перенес стакан на стол, поставил его рядом с глазурованным ковшиком, украшенным по ободку тонким узором. Потом умылся, достал из портфеля свое полотенце и только тогда обнаружил, что чемодана нет — забыл в автобусе. Он обозлился на самого себя, но тут же успокоился, вспомнив, что в здешних местах люди на ночь оставляют перед лавками полные бочки с растительным маслом. А уж чемодан-то кондуктор вернет. Медленно, осторожно опустился он на стул, принявший его с жалобным стоном, на секунду затихшим, чтобы немедленно возобновиться с новой силой. Стул, однако, не развалился, и Мартин начал доставать из портфеля генеральный проект, чертежи и планы, но тут услышал тихий стук в дверь. Он обернулся и бросил:
— Можно, входите!
Дверь открыл невысокого роста официант, узколобый, с длинным мясистым носом, в белой полотняной куртке и черном истрепанном галстуке-бабочке. В правой руке он держал поднос, а через левую было переброшено полотенце.
Официант, очевидно не лишенный чувства юмора, извинился, что беспокоит Мартина в такой поздний час, и опустил поднос на стол, быстро и ловко расставил тарелки, разложил приборы и выпрямился, расправив полотенце на руке. Прежде чем уйти, он украдкой глянул на Мартина и громко сказал:
— Извините, здесь провинция. И прибор, и тарелки старые. То, что осталось, но, знаете, хорошо, что и это есть, а что было — уже не вернешь. Забирали и уносили все, что им под руку попадалось… В больших городах, конечно, всего вдосталь…
Мартин, несколько удивленный таким мнением, ответил:
— Мы хотим, чтобы у всех было изобилие, поэтому и работаем день и ночь, ты же сам знаешь. А в городах тоже нехватки — война ведь шла повсюду, места не выбирала. Надо запастись терпением.
— Кто знает, сколько еще ждать? Говорили — три-четыре года. Но три уже прошло… — И, пожелав спокойной ночи, официант вышел.
Мартин вдруг вспомнил, что не ел с утра. В одной тарелке был жидкий суп, в другой — шницель с картошкой, в третьей, маленькой, — несколько листиков зеленого салата, хлеб черствый — смесь кукурузного с пшеничным. Он наскоро поужинал и через несколько минут, разостлав на столе газету, уже вглядывался в проект, записывал цифры в толстую тетрадку, пересчитывал их.
