Мартин отворачивается от окна и смотрит прямо перед собой. Он думает о людях, о человеке вообще. Есть моменты, когда человек бесконечно дорожит жизнью, он знает, для чего живет, и ради жизни готов пойти на все. Но порой он делается малодушным, превращается в тряпку, ничто его не интересует, жизнь становится несносной и бессмысленной, а могила, кажется, несет желанный покой. Но настает час, и он перерождается-уже не колеблется, знает, чего хочет, бросается в схватку со всем, что стоит у него на пути, и тогда невозможное становится возможным… И чего только ему не выпало в жизни! Какие еще испытания ему предстоят? Как терзалось его сердце и какие бальзамы ему помогали… Сколько было любви! А сколько ненависти! Но он как сказочный богатырь-всегда борется, осиливает в себе зло…
Шофер не посмотрел ни влево, ни вправо, а просто остановил автобус. Молча закурил сигарету, несколько раз глубоко затянулся, потом медленно, как бы самому себе, сказал:
— Ханово. Выходите, кто в Ханово. Никто не шелохнулся, все ждали.
— Кто выходит в Ханово? — нервно спросил напарник шофера.
— Я! — Инженер очнулся от раздумий.
— Как же вы доберетесь по такой темноте? — спросил кто-то из пассажиров. — В какое село путь держите?
— Мне сюда, я здесь буду жить.
— В хане?!
Мартин нахмурился и спрыгнул в темноту. Напрягая зрение, он смотрел в сторону хана, по которому весь поселок назывался Ханово. Перед ним возвышалось дряхлое, странного вида строение, очертаниями напоминавшее фигуру сгорбленной старухи в лохмотьях. Он подошел поближе и зажег карманный фонарик. Стены были сложены из громадных нетесаных камней, в некоторых местах как будто просверленных сверлом и обрубленных зубилом. Это был первый этаж постоялого двора, но хозяин, видно, держал здесь скот, потому что отсюда распространялось тяжелое зловоние. Из стены торчали толстые, почерневшие от времени балки, некоторые доски оторвались от них и свисали вниз. Второй этаж состоял из двух комнат, они примостились между балок, обшитые растрескавшимися и подгнившими досками. Через запотевшее окно одной из комнат пробивался тусклый свет керосиновой лампы. На второй этаж вела узкая и крутая лестница, ступеньки которой уже много раз подновлялись, но все же внушали опасение. Мартин осторожно поднялся, держась за перила, и вошел в прихожую с мигающей лампой без стекла; в ее тусклом свете тени делались тонкими, длинными, искривленными, словно лампа смеялась над собой и над людьми. Судя по виду, этот хан помнит многое. Кто знает, сколько веков стоит он на дороге, по которой проходили турецкие завоеватели и караваны торговцев. Это даже не развалюха, а безобразие, вонючее гнилье…
— Кто там? — послышался голос, и дверь резко распахнулась. В прихожую вышел человек лет шестидесяти, с седеющими висками, небритый, в грязной, засаленной кепке.
— Проезжий. Ищу ночлег, — сказал Мартин.
— Здесь не останавливаются господа. Это хан для рабочих.
— Чем я похож на господина? Уж не этим ли старым пальто, — ответил Мартин и усмехнулся. — И я рабочий человек. Без отдыха работаю много лет… Буду спать там, где и все.
А почему бы мне не содрать с него денег? Пусть спит на моей кровати, смекнул хозяин и, не сводя взгляда с лица приезжего, сказал:
— Пожалуйста, входите. Я уступлю вам свою кровать. Может, вам на ней удобней будет?
Мартин медленно, как бы раздумывая, входить или нет, переступил порог и сразу же ощутил тяжелый запах пота, острую кислятину размокших опанок[2] и портянок. В углу, недалеко от двери, — кровать: буковые доски на козлах, соломенный матрац, покрытый темно-серым грубым домотканым одеялом. На полу постелена рогожа, на ней под тяжелым, некогда белым одеялом из козьей и овечьей шерсти разместились семь человек — один возле другого, — и все спят. Только один высунулся из-под одеяла, открыл глаза, кашлянул и снова уснул.
Тишина. Постоялый двор словно замер.
Только доносится тихое журчание ожившего ручья. А по другую сторону котловины, где разбросаны в непролазной грязи саманные села, сквозь ночь доносится злобный, протяжный лай собак.
— У меня только одна кровать. Я дам вам новое одеяло.
— Только, пожалуйста, откройте окно, надо проветрить.
— Да разве мало свежего воздуха проходит между досок? Вон какие щели…
— Но из них несет запахом скота. Кто знает, сколько лет этому хану!
— Я же говорил, не место здесь господам… Сколько лет этому хану, спрашиваете? Да уж и не помню. Мой отец его купил на деньги, которые я ему послал с печалбы[3]. Я в Америке работал, на шахте. Ох, и тяжко же! Ничего нет тяжелее, чем работа с угольком. Жизнь там сильно укорачивается. Такая вот печалба. Во всем себе отказываешь, чтобы скопить, спечалить немного. Шестнадцати лет уехал я в Америку, с родственником…
Я привык спать и на камнях, и в болоте. На войне всякое бывало, но такой смрад невыносим, думал Мартин.
— Америка, говоришь, шахта… Несладко тебе пришлось.
