Михаил Гроссовский, которого многие здесь именовали Гросс, лежа на нарах, слегка повернул голову. Он понимал Вертела, но видел также, что большинство заключенных не разделяют точку зрения авторитетного налетчика. Хотя бы тот же Бердяй. Да и жиганам идти на поводу у уркачей не было никакого резона. Куцан и еще три-четыре человека вели себя более или менее тихо только потому, что были в меньшинстве. Не намного больше в общей камере было и политических заключенных. Человек пять, считая самого Гроссовского. А основную массу представляли все-таки прожженные уркаганы. Такие, как Вертел, Бердяй, душегубец Зиновий с тремя недостающими пальцами на левой руке...
Гроссовский вел себя, как правило, тихо. Ни с кем не конфликтовал, никому поперек дороги не становился. Он вообще большей частью молчал, опасаясь ляпнуть чего-нибудь лишнего. Михаил Петрович находился здесь уже почти три года – дольше, чем все остальные, – и даже не знал, в чем именно обвиняет его нынешняя власть. На допросы Гроссовского не вызывали, суд не назначали. О нем словно забыли. Регулярно кормили, как всех остальных, да и только...
Вертел обвел камеру взглядом, а затем вернулся к себе на нары. Рядом шла ожесточенная игра в карты. Куцан раскурил папиросу – ту самую, что он смолил еще с утра и которую запалил вчера с вечера. С куревом в Бутырке было напряженно. Бердяй спрятал стилет на прежнее место и, буквально вырвав из рук соседа кружку с чифирем, сделал большой глоток, продолжая коситься на Куцана. Гроссовский не сомневался, что придет время, и Бердяй еще отыграется на жигане. Злопамятность этого уркача была хорошо известна сокамерникам.
Лязгнул засов, дверь с грохотом отворилась, и двое дюжих красноармейцев втолкнули внутрь восточного типа молодого человека с окровавленными губами. Толчок получился настолько сильным, что кавказец не удержался на ногах. Споткнувшись на ровном месте, он упал лицом вниз, даже не успев выставить вперед руки. Дверь за красноармейцами тут же закрылась.
– О! У нас пополнение, – живо прореагировал молодой вертлявый парнишка из ближайшего окружения Бердяя. Он ловко спрыгнул с нар и, по-утиному переваливаясь с боку на бок, приблизился к распластанному на полу человеку. – И так дышать уже нечем, а они все новых и новых суют. Пули у них, что ли, кончились? Как думаешь, Бердяй?
– Для нас с тобой скоро отыщут, – мрачно отозвался тот. – Лучше подними-ка этого. Посмотрим, что за птица.
Гроссовский сел на нарах. Похоже, что Бердяй подыскивал себе новую жертву, на ком можно было выместить накопившуюся агрессию. Появление очередного сокамерника было для него как нельзя кстати. Но Михаилу Петровичу с первых секунд показалось знакомым лицо кавказца. Какое-то отдаленное воспоминание всколыхнулось в памяти бывшего коллежского асессора.
Поднимать новенького с пола не пришлось. Опершись на локти, он встал сам. Сначала на колени, а затем и во весь рост. Правая скула арестанта опухла, глаз немного заплыл, но сил на то, чтобы держаться на ногах, у него хватало. Смахнув с губ кровь, пришлый цепко огляделся по сторонам. И в этот момент Гроссовский узнал его окончательно. Перед ним был тот самый человек, которого летом тринадцатого года обвиняли в изнасиловании Екатерины Калюжной. Михаил Петрович напряг память и вспомнил имя грузина. Резо Зурабишвили. Тонкие брови бывшего коллежского асессора удивленно поползли вверх. Подобной встречи он не мог и предвидеть. Столько лет прошло, столько всего изменилось, а главное – встретил-то он вот Зурабишвили не в Казани, а здесь, в Москве.
Прошлое пронеслось перед мысленным взором Гроссовского. Убийство его друга Леонида Калюжного, угрозы семье покойного, спешный отъезд из Казани. Потом Катя... Тяжелые роды, смерть молодой девушки, помешательство надломленной горем Ирины Александровны... Андрей...
Да, в том деле и в дальнейшей судьбе семейства Калюжных Михаил Петрович принял самое деятельное участие. Пока его собственная жизнь не покатилась под откос...
Гроссовский прогнал наваждение, несколько раз энергично сморгнул и вернулся в реальность. Резо мало изменился за минувшие семь лет. Конечно, он стал крупнее, мужественнее, у него отросли волосы и на лице появилась щетина, но это был тот же самый человек, которого помнил Гроссовский.
Грузин приметил в дальнем углу свободные нары и неторопливо двинулся в их направлении.
– Куда это ты собрался, чушка? – бросил ему в спину вертлявый. – Ты че, не понял, что с тобой говорить желают?
Резо остановился. Он еще не остыл от схватки с Камаевым, и сейчас для жигана появился реальный шанс отыграться за поражение. Резко развернувшись, он без лишних слов впечатал кулак в лицо вертлявого. Голова заключенного дернулась, и он медленно осел на пол. Глаза его закатились.
– Ах, ты – сука! – вскочил Бердяй. В руке у него снова блеснул стремительно выхваченный стилет. – Ты на кого прешь, босота?
