Из стали и соломы полностью

Ренье Уортингтон был достаточно мудр, чтобы понимать: его сожаления даже близко недостаточно, чтобы все исправить. Люк дернул Стража за ворот плаща, активировал клинок, спрятанный в наруче, и вогнал его глубоко в живот мужчины. Глаза Пастора расширились. Он пальцами обхватил запястье Люка, сжимая до тех пор, пока тот не почувствовал, как кости трутся друг о друга. Люк стиснул челюсти, не в силах отстраниться или вогнать нож глубже. Двое мужчин стояли друг напротив друга, их дыхание смешивалось, напряжение между ними росло.

Люк мог сразиться с ним. Прямо сейчас мог использовать все имевшиеся у него навыки, чтобы закончить это безумие. Если попытка обернется успехом, сердце Пастора подарит ему передышку, в которой он так нуждался. Страж прищурился, и его рука обвилась вокруг шеи Люка. Люк схватил Пастора за предплечье, но тот впился пальцами в чувствительную точку на горле капитана.

– Продолжай сражаться, – прорычал Пастор, – и узнаешь, кто из нас выйдет отсюда живым.

Боги, Люку этого хотелось. Но тьма, которая стремилась его поглотить, походила на подарок с волчьими зубами, и он не собирался поддаваться ей.

Люк оставил клинок в теле Пастора, но поднял обе руки. Страж отпустил его шею и осторожно взялся пальцами за рукоять ножа, торчавшего из его живота.

– Кардиналу надоело проявлять терпение, – сквозь стиснутые зубы выдавил Люк. – У вас есть два дня на то, чтобы доставить во дворец кости упокоенных призраков из склепов. Мы оба знаем, что Сэнд не отдаст твое сердце. Так что сделай это для нее. Откажись от Ордена и подари ей шанс на будущее, которого не было у ее отца.

Пастор вытащил нож из раны и привалился к дверному проему, едва держась на ногах. Кровь бутоном расцветала на его одежде и просачивалась сквозь пальцы, которыми он пытался сдавить рану. Глаза сверкнули темно-фиолетовым, когда он сделал глубокий вдох. Затем еще и еще один. Наконец он заставил себя встать прямо.

– Если нам когда-нибудь придется скрестить клинки, Монтень, лучше будь готов убить меня. Потому что, если ты этого не сделаешь, я прикончу тебя.

Страж вывалился за дверь, но Люк не расслабился до тех пор, пока звук его хромающих шагов не растворился в глубине коридора.

Люк умрет и встретится с Матерью и Отцом прежде, чем сумеет очистить кровь Стража с этого клинка. Она была красной, как у обычных людей, но при этом маслянистой и приторной и наполняла воздух запахом меди и лаванды. Годо молча стоял за спиной капитана, собирая испачканные тряпки, которые только размазывали запекшуюся кровь. Обида, промелькнувшая в глазах Пастора до того, как ей на смену пришла ярость, едва не выпотрошила самого Люка.

А ведь Страж просто зашел вернуть ему одежду.

– Годо, не мог бы ты отыскать другое место и не стоять у меня над душой?

Люк закрыл глаза, стараясь говорить терпеливо.

Обычно в такой ситуации камердинер мямлил о том, что надо бы заново заправить кровать, и исчезал из виду, но в этот раз он не сдвинулся с места.

– Сэр, – тихо произнес он, – вы в порядке?

Тряпка замерла на лезвии клинка, когда Люк проглотил недостойный ответ, рвущийся с языка.

– Со мной все хорошо, – произнес он секунду спустя. – Пожалуйста, уйди.

Вздох Годо граничил с дерзостью, но старик поступил так, как было приказано. Люку еще не приходилось ранить Стража, и неожиданная густота крови вызывала у него беспокойство.

Люк опустил голову. Он никогда прежде не нападал на человека из злости. Это тревожно напомнило ему о Грандье.

Путь обратно до дворца был долгим, в сознании Люка вновь и вновь всплывало лицо Шарлотты Сэнд. Он ненавидел неожиданности. Обычно никто не мог застать его врасплох, но у Сэнд это получалось. Раз за разом. Пусть она неправильно понимала его способность чувствовать призраков, Люк не мог не заметить сходства между ними.

Но зайти в его купальню? В сознательном возрасте Люк представал обнаженным только перед военным медиком после небольшой стычки на границе. Но даже тогда его тело почти полностью прикрывала простыня. Сэнд бесстыдно стояла там. Эта женщина была кощунственно дерзкой, но Люк также понимал, что винить в этом следовало не только ее. Он сам подстрекал ее, надеясь, что его собственной дерзости хватит, чтобы заставить ее уйти. Но вместо этого она, не смутившись, удвоила ставки. В сознании промелькнуло воспоминание об изгибах ее тела, о бедрах, на которых висела ее рапира, о полоске кожи, которую она обнажила, при этом ясно давая ему понять, что в его теле нет ничего особенного… Она превращала его жизнь в пытку.

И хуже всего то, что это не было ему ненавистно.

Люк уронил на пол нож и тряпку, проглотил ругательство и провел руками по волосам.

– Прости меня, Отец.

Что, во имя всего святого, изменилось? Ему всегда нравилась Шарлотта Сэнд. Она была добра к нему, когда все остальные отвернулись, и помогала, когда никто больше не хотел. Прежде ее близость успокаивала его переполненный мыслями разум. Но сейчас она заставляла мысли нестись быстрее.