Из стали и соломы полностью

Она вернулась в свою спальню, бросив взгляд на закрытую дверь комнаты Уорта, когда проходила мимо. Шарлотта сняла свой оружейный ремень и сапоги так тихо, как только смогла, чтобы не разбудить Марту. Нагнувшись, чтобы поставить обувь рядом с дверью, она заметила перевязь Уильяма, висевшую на крючке рядом с ее плащом. Сен-Клер вернула ее, подогнав по размеру для Шарлотты.

Она сняла перевязь с крюка, дивясь тому, с каким мастерством та была ушита, и на пол упал листок бумаги. Шарлотта подняла его и прочла записку, выведенную красивым женственным почерком.

Держи, идиотка.

И во второй раз за один вечер сердце Шарлотты разбилось на мелкие осколки.

Люк, сложив руки на груди, стоял на балконе Башни Кардинала и взирал на улицы города, раскинувшиеся в сотне футов под ним. Верхние этажи башни тщательно охранялись, но здесь царило спокойствие. Когда Люк не мог позволить себе тратить время на то, чтобы сбежать на соборное кладбище, он приходил сюда, ведь с балкона он, по крайней мере, мог видеть место, где обретал покой. Рапира у него на поясе казалась слишком легкой. Капитан привык к весу ножей в форме когтей, но сегодня он оставил их в своей комнате. Какими бы красивыми ни были новые рукояти, они походили на взятку. Или на подарок, который ему только предстояло заслужить.

Его солдаты пристально следили за городом после того, как фруктовые рощи Сэндов были преданы огню. И все равно Люк с нетерпением ждал, когда Шарлотта Сэнд сделает ответный шаг, словно ее гнев каким-то образом его освободит. Потому что, пусть мысли о тех деревьях редко посещали его в последние десять лет, с тех пор как он отдал приказ уничтожить рощи, его сознание – во сне и наяву – постоянно мучили воспоминания о тех местах.

Люк пришел в Башню Кардинала, чтобы очистить мысли. Он заставил себя отвести взгляд от города и посмотреть на Пуант-дю-Претр. С балкона он не мог разглядеть тот проулок, но знал, что он по-прежнему там. Узкий проход, соединявший две широкие улицы, сохранился – его позор и чувство вины были увековечены в булыжниках, хотя кровь с них давно смыли.

Это воспоминание он давно запер в дальнем уголке сознания, но требования кардинала, ее угрозы выманили его на поверхность. Стоило ли удивляться, что разум Люка продолжал прятаться в более светлых моментах его жизни, чтобы противостоять тьме?

Он вспоминал день, когда чумазая веснушчатая девочка нашла его плачущим среди ветвей древнего лимонного дерева.

День, когда та же девочка врезала деревенскому мальчишке, который дразнил Люка.

День, когда она пришла в таверну, где находилась крохотная комната, которую они с матерью арендовали. Во дворе за таверной было тихо, каменные стены защищали его от городской суеты. В одном углу были свалены старые ящики и бочки, а в другом под навесом хранились дрова. Время от времени Люку нравилось строить из них крепость. Он представлял, что та висит высоко на дереве, где злые дети не могут до него добраться. Где его не видят напуганные родители, которые утверждают, будто чувствуют его тьму.

Где тьма не могла его найти, когда она была рядом.

Смех прорезал мысли Люсьена, и уголки его губ, сжатых в мрачную линию, дернулись. Ее смех походил на перезвон колокольчиков и солнечный свет, и Люсьен знал, что сколь жестоки ни были бы боги, он справится со всеми трудностями, если Шарлотта Сэнд будет его другом. Чудовища боялись ее. Но, возможно, важнее всего было то, что она не боялась Люсьена.

Вместо того чтобы ворваться в его убежище, как она обычно делала, девочка выглянула из-за угла.