— Ненавижу, — подтвердил догорающий скелет матери.
Рита разогнала машинку и врезалась в деревянный угол песочницы. Детская площадка взорвалась кроваво-красным свечением. Тёма в который раз ощутил боль в груди и ногах. И с диким воплем распахнул мокрые от слёз глаза.
Очнулся он в больнице весь в бинтах, скрывавших уродливые ожоги. У койки сидела Джоанна. Она заметила пробуждение друга, повернула к нему голову, наивно поморгала, но не стала набрасываться с вопросами. Лучше посетителя и не придумаешь. Тёма был рад неразговорчивой подруге больше, чем кому-либо другому. Но через мгновение тишина была нарушена пакостным объявлением.
— Рита погибла, — превозмогая боль от утраты, прошептала Клеменс.
— Заткнись, — просипел Тёма так тихо, что Джоанне оставалось только прочесть по губам его вербальное послание.
— Больно? — огрызнулась Джо, решив, что Тёма вполне этого заслуживает, и пока он не обнаружит ошибки в своих принципах, не начнёт по-настоящему ценить жизнь. Ведь Ян, видевший своими глазами смерть матери, ценил. И Ирина, потерявшая отца, ценит; как бы Джоанна ни презирала сестру, она понимала её чувства. И Кассандра, от которой отреклись родственники, ценит. И ценит Саша Чипиров, у которого умерла самая добрая и светлая в мире мама. И ценит сама Джоанна, которая всё ещё лелеяла надежду однажды отправиться в Лондон, и найти родителей, и убедиться, что они живы и ждали её. А Тёма не понимал и не ценил жизни.
Мужчина печально посмотрел на неё. Лицо его, поражённое молнией отчаяния, превратилось в тугой багровый клубок морщин и слёз. Он всхлипнул, схватился за горло, удушённое невыносимостью разлуки, и ответил Джоанне хриплым, едва слышным голосом:
— Больно.
Друзья болели душой об Артемии. Как только ожоги зарубцевались и его выписали из больницы, вдовец перестал есть, спать и пил одну водку. Родные лечили его от депрессии, как могли: музыкой на виниловых пластинках, совместными прогулками, ласковыми беседами.
Первыми вызвались помочь Саша с Ничкой. Они зазывали друга в церковь, пьющий вдовец сначала отклонял приглашения, но из любопытства согласился посидеть на лавочке и послушать четверть проповеди. В середине Сашиной пламенной речи о любви, потере, принятии и очищении души Кравченко поднялся со скамьи и отчаянно провопил: «У меня вопрос к Господу Богу. Почему Он не позволил мне быть с любимой женщиной? Ведь я почти поверил. Какая разница, верить в Него или нет, если Он мне не помогает? Если я чувствую одно и то же гнетущее чувство одиночества? Ежели вы, достопочтенный отец Александр, прямо сейчас дадите мне исчерпывающий ответ, я останусь ещё на десять минут». Молодой священник охотно стал истолковывать древние тексты, приводить примеры, опрашивать прихожан с похожей жизненной ситуацией. Тёма заскучал, плюнул и вышел из храма. Мысли о Боге плавно перетекли в мысли о смерти. Придя домой, потерявший надежду пьянчужка полоснул ножом по запястью, и через полчаса медработники уже везли его на каталке в палату. Следующим спасителем Тёминой душонки провозгласил себя Даня Кильман, который распорядился, чтобы суицидника подержали в психиатрической клинике недельку-другую. Изоляция и медикаменты пошли ему на пользу, и Артемия отпустили домой.
Потом за него взялась Ирина Кильман. Если Тёме хоть в чём-то перечить, он станет бунтовать, поэтому бывшая опекунша боялась давить на несчастного алкоголика и разрешала ему всё, что дозволено законом. Она считала, что лучшим лекарством будет любезное попустительство. Тогда Тёма запил пуще прежнего, стал шататься по кабакам, провоцировать драки и снова пытался покончить с собой. С тех пор как Кильманы разбогатели и переехали в новостройку на Крестовском острове, Чипировы жили в старой квартире. Тёма любил ошиваться у своего старого дома: заблудиться здесь было трудно, а если вдруг заснёт на скамейке во дворе, Саша с Никой затащат его домой, накормят, отогреют и уложат спать на диван. Сегодня Артемий снова гулял в этом районе, но исследовал соседние дворы. Он брёл по тёмной вечерней улице сквозь пургу, закрывая лицо от леденящего ветра. «Ну и морозец! И это в середине ноября». Бесчисленные попытки найти открытую парадную, равно как и подобрать верный код от домофона, привели его к онемению пальцев на руках и ногах. Дальше он идти не мог. Мужчина немощно утонул в сугробе. В снегу ему наконец стало тепло. «Больше не притронусь к пиромину, — выл Тёма под окнами чьего-то дома, — надо запомнить… не притронусь к пиромину!» Ему казалось, он вопит что есть мочи и своими воплями перебудил весь двор. Но голос он давно уже сорвал и теперь лишь кряхтел да скулил, как дворовый пёс, которого бьют палками.
«Как я мог до такого опуститься?»
Он расхохотался, в который раз надорвав замёрзшую глотку.
«А, впрочем, чего я ожидал?»
