— Нам посчастливилось наблюдать самое настоящее чудо, — сказал Александр. — Обычно из-за психических расстройств люди сходят с ума и кончают с собой, потому что галлюцинации и неспособность управлять собственным телом мешают беднягам жить. А тут, верите или нет, совсем наоборот — галлюцинации заставили человека остаться в живых и, более того, совершать благородные поступки, думать о ближнем, творить и здраво мыслить. Взгляните на Тёму: он радуется, много гуляет, сам завтракает и убирает за собой со стола, пишет книги — да какие книги! — и с благодарностью встречает каждый новый день. Ценнее этого нет ничего, друзья. Слава Богу, что Тёма жив и здоров (я правда считаю, что он здоров). Да, разумеется, ему понадобится определённая помощь и поддержка с нашей стороны, и даже хорошо, что он состоит на учёте в психоневрологическом диспансере, но это такие мелочи по сравнению с тем, что происходило с нашим бедным другом ещё месяца полтора назад. Дорогой наш Тёма, мы все будем молиться за тебя, как молились и раньше. И я искренне верю, что теперь-то уж…
— …всё будет хорошо, — хором поддержали остальные и оглядели друг друга.
Ян, Джоанна, Ирина, Даня, Саша, Вероника — впервые за долгие месяцы улыбались все до единого. Каждый из них чувствовал себя ветераном войны и гордился тем, что победил-таки злейшего врага, освободив из плена истерзанную душу Артемия.
***
За месяц Тёма объехал одиннадцать детских домов, и после каждого визита всё больше сомневался. Дальше калитки он осмелился пройти дважды. Поздороваться с ребёнком — четырежды. Почувствовать хоть намёк на тёплое сочувствие и приязнь — ни разу. Тогда Артемий сам себе бросил вызов. Хоть он и обещал покойной жене остановиться на десятой попытке, разум продолжал давить на его чёрствое сердце, умоляя: «Давай попробуем ещё!»
Кравченко бесконечно долго ехал в трамвае, обдумывая сложнейшее решение в жизни. Он вышел на конечной и прошёл ещё несколько сотен метров. Перед ним стояло трехэтажное обшарпанное здание с высоким решётчатым ограждением, во дворе которого бегали дети. Разные дети. Мальчики и девочки, спокойные и агрессивные, плачущие и равнодушные. Но было то, что объединяло всех без исключения: одиночество. Сироты-инвалиды. Перхоть всего человечества. Эту перхоть сметали к окраинам, чтобы не утяжелять забальзамированный центр города тупыми жалкими личиками. Ещё некоторое время Тёма смотрел на ворота детского дома № 41. Затем нетвёрдой походкой направился к детской площадке во дворе интерната. Что-то особенное отличало этих детей от всех остальных. Чудаковатые стрижки, достоинством которых выступала некрасивая, лишённая изящества практичность, глупые растянутые кофты, растрёпанные сальные волосы, неловкие, неуютные движения, механически звучащая речь, отстранённая, без визуального контакта, с иной эмоциональностью. Это был другой мир, трудно поддающийся изучению. «Готов ли я?» — в который раз спросил себя Артемий. Ответа вновь не последовало. Душа его хранила молчание, сердце не хотело отзываться на крик о помощи. Он ничего не чувствовал.
— М-м-м-н-ню-ю-у-у! — послышался недовольный визг за его спиной. В снегу сидело крупное существо. Девочка. Глазки чёрные, хищные, как у зверька. Взгляд полубессознательный и почти животный, слегка подёрнутый дымкой, туманный, полный истомы и слепой доверчивости. На ней не было ни шапки, ни шарфа, и это в десятиградусный мороз. Куртка у неё не застёгивалась: сломана молния. Она сидела, била ладонями по сугробам и мяукала: «Мню, мяу, му, миу, няу!»
— Извините, тут это…
Артемий огляделся по сторонам, заметил на площадке двух воспитателей. Одна разнимала драчунов, другая надевала варежку девочке на инвалидной коляске.
— Что ж, котёнок, тогда будем знакомиться. Я Тёма, а ты?
Мужчина присел на карточки и протянул мяукающему ребёнку руку. Она начала мычать слоги и размахивать руками: «Чёма, мяу, Чёма, мо-о-о, мяу-мяу!»
— Понял. Покумекать не получится. Иди сюда. Оп! — Он поднял девочку на ноги и отряхнул от снега. — На, держи мою шапку, в ней тебе будет теплее.
Тёма надел свою ушанку на её замёрзшую головку. Девочка запрыгала, стала тыкать пальцем в его волосы и загадочно мурчать.
— Да, я рыжий, — рассмеялся Тёма. — Тебе нравятся рыжие?
Ребёнок не ответил, Тёма и не ждал никакого ответа.
— Мне вот не очень, — продолжал он, — по крайней мере не такой оттенок, как у меня и моего брата. У нас ржавчина какая-то на голове, такая шевелюра за километр видна. Кстати, да, у меня есть брат-близнец! Нас таких ещё и двое, представь себе. Когда-нибудь я вас познакомлю. А вот у жены моей, Риты, пастельные бледно-рыжие локоны. Идеальный выдержанный цвет. А ей не нравится. Не нравилось. Она рыжей в детстве была, сейчас она тёмненькая. Точнее сейчас она мертва. Так, всё, не слушай дядю Тёму, он сегодня плохо спал и курнул чутка. Давай отведу тебя в корпус.
Он привёл замёрзшего зверька в раздевалку, пытался передать воспитателям, но девчонка повисла на его дублёнке и орала, если к ней подходили работники интерната.
