Четвертым был день нашего с Борькой дежурства. Но он заболел, а сострадательной души в классе не нашлось, ведь была пятница. Так что помощи ждать не приходилось.
Некоторое время я сидел на краю учительского стола, как сталкер на обочине (кстати, отец обещал дать денег на восьмой том Стругацких).
Итак, я сидел и угрюмо взирал на безмолвных свидетелей бурно прожитого учебного дня: какие-то скомканные бумажки на полу, банановую кожуру, обертки от жвачек и даже одинокую кроссовку, уткнувшуюся в порог стертым носком.
Рядом со мной стояло ведро с водой, а в руке была крепко зажата швабра щеткой вверх. С нее свисала цветная тряпка, похожая на польскую хоругвь.
В конце-концов, издав клич "Honor i Ojczyzna", я ринулся в бой.
Озмидова появилась в тот момент, когда я, застегивая пуговицы на рукавах рубашки, оглядывал убранный класс, как пан Кмитиц поле битвы с крестоносцами.
— По-моему, сейчас ты выглядишь гораздо мужественней, чем у доски, — сказала она неожиданно низким голосом и засмеялась.
Я вспомнил свое блеяние на алгебре, и щеки мои, судя по ощущению, приобрели цвет зрелых помидоров, выращенных в открытом грунте. И все же, по инерции оставаясь внутри себя бравым паном Кмитицем, я не опустил глаз и посмотрел ей прямо в лицо.
Оно было узкое и смуглое. А глаза, которые раньше казались мне черными, были серыми. Черными их делали широкие провалы зрачков.
— Закончил?
— Да.
— Проведешь? Знаешь, где я живу?
— Не знаю, но проведу, конечно.
— А я даже код твоей квартиры знаю. Удивлен?
— ???
Мы смешались с толпой старшеклассников, которые смели кордон дежурных в гардеробе и занялись самообслуживанием.
Озмидова одевалась неторопливо, тщательно обматывая пушистым шарфом трогательно тонкую и длинную шею и старательно застегивая на все пуговицы короткую бежевую дубленку. Потом достала из кармана и натянула до бровей белую вязаную шапочку.
— Похожа на Пэту Уилсон?
Я пожал плечами.
— Ты смотришь "НикитУ"?
— Еще чего! — ответил я с демонстративной развязностью. — Да отец меня из окна выбросит вместе с ящиком, если я только посмотрю в ее сторону!
Я сказал чистую правду, от души надеясь, что она будет воспринята как шутка. Но этого не произошло.
— А я ни одной серии не пропускаю. Как все в вашем классе. — Ответила Озмидова, а потом добавила иронично. — Один ты не от класса сего!
Я открыл было рот, чтобы спросить, почему она сказала о классе как о чужом, но захлебнулся горячей воздушной струей, которой в этом году придумали отсекать при входе уличный холод, и закашлялся.
Еле-еле отдышался на улице.
— А почему ты назвала класс "вашим", а не "нашим"?
— Я странница, Юра. Я птица залетная, и у вас в классе больше не появлюсь. Мы с мамой завтра улетаем. Потому я сама и объявилась, не стала ждать, когда ты ко мне подойти догадаешься.
А провожать меня не надо. Я вон в том доме живу, напротив школы.
— Так давай пойдем к нему длинной дорогой, побродим по улицам или зайдем ко мне.
Мы уже стояли на тротуаре возле ее подъезда. Я тронул ее за рукав.
— Неужели мы так и расстанемся… не познакомившись…
Озмидова потупилась, помолчала, ковыряя носком ботинка снег, а потом решительно подняла голову и посмотрела мне в лицо.
— Послушай, Юра. Жди меня завтра. Около полудня. Мы сможем встретиться у тебя? Ты не против?
— Мое Логово — твое Логово! — мы рассмеялись.
И вдруг она приподнялась на носках, коснулась горячими губами моей щеки, потом приложила к замку магнитный ключ и исчезла.
Как мираж… за железной дверью.
Я постоял еще немного возле ее дома и поплелся к себе.
Дойдя до нашего шестиэтажного гиганта эпохи послевоенного барокко, больше похожего на бетонную корзину для фруктов, чем на жилое здание, я становился.
Вот завтра в полдень Даша подойдет к нему, поднимется на пятый этаж, переступит порог квартиры номер сто пятнадцать, и что же наш Дом (я вдруг подумал о нем, как о человеке) расскажет о себе?
"Дом"
Дом, как и театр, начинается с вешалки.
Когда наша классная впервые знакомилась с тем, как живут в своих семьях ее "первачки", она умилилась, увидела у нас на вешалке специальный низко укрепленный крючок, а на нем мою шапку и что-то там еще.
Между тем, когда приколачивалась эта рогулька, отец и Стоян меньше всего думали обо мне. Их волновали исключительно собственные удобства.
Дело в том, что до того, как меня устроили в детский сад, я какое-то время жил дома без няни, как узник замка Иф.
Уходя на работу, отец и Стоян перекрывали воду и газ, закрывали дверь в кухню и кабинет какими-то особыми запорами, а выход на балкон забили гвоздями. Все острые предметы перекочевали в стол отца, а желтый портфель Стояна с непредсказуемым набором опасных вещей — на антресоли.
Но и этого им показалось недостаточно. Я не мог сосредоточиться ни на одной игре — будь то тайная забава с бумажными корабликами в раковине или дозволенная возня с машинками. Не мог, потому что они звонили мне по очереди слишком часто. Не долго думая, я решил для себя эту проблему, положив трубку рядом с аппаратом.
Через полчаса отец и Стоян примчались оба на двух такси.
