Верхние полки шкафов отданы книгам бабушки и дедушки и их родителей: толстым томам в кожаных переплетах Ранке, Ратцеля, Кернера с волшебными рисунками диковинных растений, животных и дикарей, всяким "Вестникам знаний" и отдельным томам энциклопедий. Там были книги не только на русском языке, но и на украинском, белорусском и польском.
Лет одиннадцати, когда я приканчивал третий том Карла Мэя, отец все еще не догадывался, что я читаю по-польски. Он спокойно созерцал, как я том за томом таскаю к себе в комнату книги о похождения Шаттерхенда, уверенный, что все дело в занимательных ковбойских картинках. Но когда Стоян, в очередной раз выдворяя меня из туалета, где я отсиживался во время занятий музыкой, вытащил из-за бачка "Дана Древера", на кухне состоялся настоящий суд.
Отец, препоясанный в чреслах кухонным полотенцем, стоял как прокурор. За ним, опираясь рукой на спинку стула, в позе обвинителя — доктор Дагмаров. Вещественное доказательство лежало на столе, перед которым застыл я с плохо заправленной в треники рубахой.
Отец торжественно раскрыл книгу, на обложке которой храбрый Дан пришпоривал половину коня. Другая половина мустанга на странице не уместилась по очень хитрому замыслу художника.
— Прочитай, — сказал отец спокойно, но все же с каким-то обвинительным оттенком.
— Ну! — стал торопить меня Стоян.
— Вверх ногами не могу!
— Вот поганец! — Стоян демонстративно перевернул книгу и придвинул ее ко мне.
— Читать по-польски не буду, буду по-русски, — поставил я новое условие, потому что, понимая смысл написанного, совершенно не представлял, как произносить отдельные слова.
— "Стало быстро темнеть, и земля поменяла краски: с осенне-золотых…
на синие и… и…"
Папа перегнулся через стол:
— Черные.
— и черные. Кони уже устали. Шли медленно, опустив головы…"
Тут Стоян шлепнулся на табуретку рядом с отцом и захохотал:
— Читает, пся крев! Изучает на толчке иностранные языки.
Потом он сграбастал меня в охапку, и началась такая возня, что после нее
у меня совершенно отшибло память о "кухонном экзамене".
Я вспомнил о нем только спустя несколько дней, когда заметил, что польских книг на полках стало гораздо меньше.
Приблизительно в это же время у меня на столе появился зеленый футлярчик с тоненькими книжечками внутри: "Учебник польского языка".
Я с интересом узнал, как произносятся буквы с хвостиками, но вскоре понял, что если буду стараться произносить их по правилам, то догадаться, о чем читаю, уже не смогу.
"zab" — это зуб, но если прочитать слово как "зомп", то в жизни до этого не додумаешься. "Piec" для меня «пять», а "пеньч" — непонятно что.
Недели через две отец собрал по всей квартире девять книжечек, аккуратно
сложил их в футлярчик и унес к себе в кабинет.
— Похоже, Стойко, — огорченно сказал он доктору Дагмарову, — Юрка
склонен выбирать легкие пути.
— Роман! Ты с ума сошел! малолетнего пацана со своими аспирантами сравниваешь, так что ли. Если у него на глазах ты одну конфету положишь сверху, а вторую закопаешь, какую он схватит первой? Проголодается — выроет и другую, неужели непонятно?
Вскоре Стоян притащил мне истрепанный польско-русский словарь и нравоучительно изрек:
— "Учись, мой сын, наука сокращает…"
Я потом долго думал, что она сокращает, и решил, что время на перевод.
Но почему он так торжественно сыном меня назвал не догадался.
Словарь, кстати, прижился.
Теперь о нотах. Среди них были старинные фолианты с именами
многих музыкальных титанов. Но и популярной дребедени было достаточно:
вальсов каких-то, романсов, маршей. И, разумеется, бесчисленное количество "Детских альбомов" и "Азбук". Отдельно стояли ноты для скрипки. На скрипке играла мама. Отец тоже играл, но после маминой гибели убрал скрипку в бездонные глубины книжного шкафа в своем кабинете. Только один раз он достал ее при мне. Раскрыл футляр, и я удивился: скрипка, спеленутая какой-то
мягкой темно-вишневой тканью, лежала там, как ребенок в колыбели.
Папа и на рояле играл, легко читая с листа. Садился за инструмент, ставил ноты и играл без ошибок. Даже с многоголосием без труда справлялся, а мне неделями приходилось его расплетать.
Я любил слушать папину игру из своей комнаты, лежа на полу.
В детстве это бывало довольно часто, а теперь очень редко.
Под роялем стоит неприметная такая табуреточка с потертым бархатным верхом. На ней отец усаживается рядом со мной, если я уж очень явственно "навираю" в нотах, ритме или темпе. В далеком детстве мы играли с ним в четыре руки. А сейчас я играю концерты, и на одной клавиатуре места для двоих не хватает.
У меня хороший "относительный" слух, пальцевая беглость, растяжка и еще что-то там неплохое. Неплохое, но и не отличное.
Поэтому, несмотря на интриги Стояна, на "Элегию" Рахманинова я не замахиваюсь, услаждаю его слух исключительно Мендельсоном.
А для себя подбираю что-нибудь из рок-опер. В этом году мне очень понравился "Собор Парижской Богоматери", и я долго возился, подбирая "Бель" под звуковой аккомпанемент доктора Дагмарова, который орал: "Ты заткнешься, наконец, со своей испорченной шарманкой, савояр фальшивый!"
