Но и телефонного террора им было мало. Днем дополнительно засылалась соседка с третьего этажа. Она кормила меня обедом, а потом обходила дозором всю квартиру.
Поэтому выдворение меня в детский сад было похоже на освобождение заложника из рук террористов.
Я бурно радовался жизни среди детей и готов был идти ради этого на любые жертвы послушания. И раз воспитательница Сталина Ивановна требовала, чтобы дети вешали свою одежду после прогулки сами, то значит, так должно было быть всегда и везде.
Впрочем, самостоятельность моя проявлялась несколько своеобразно.
Дома я спокойно позволял вытряхивать себя из верхней одежды, но вешать ее на крючок не разрешал никому.
Потворствуя мне, отец и Стоян вынуждены были каждый день терпеливо отрывать меня от пола и вместе с разнообразными предметами одежды делать жим на уровне плеч. Нормальное решение этой проблемы пришло совершенно неожиданно. Однажды доктор Дагмаров, вымотанный суточным дежурством на Скорой, позабыл меня раздеть, и просто поднял и подцепил вместе с шубой и шарфом на крюк, как доктор кукольных наук Карабас своих артистов.
В результате моих конвульсий мы вместе с ним рухнули на пол, и
доведенный до отчаяния Стоян заорал с такой силой, что до смерти перепугал отца.
— Все! — кричал Стойко. — Хватит с меня упражнений с этой сопливой гантелей!
Оскорбленный словом "сопливой", поскольку насморка у меня в то время не было, я стал реветь и лупить Стояна ладошками, пока под носом у меня действительно не стало мокро.
И тогда профессор Мещерский совершил тринадцатый подвиг Геракла и, твердой рукой оторвав подвернувшийся под нее крюк, прибил его на уровне своих колен, предполагая, вероятно, что такая разница в росте будет оставаться между нами независимо от моего возраста.
Вот почему уже следующей весной на этой загогулине болталась только моя шапка. А все прочее я научился забрасывать наверх с ловкостью любимца детсада номер тридцать семь актера Карлоса — Чарльза — Чака Норриса.
Оторванные вешалки терпеливо пришивали к моей одежде детско-садовские нянечки. Они ничего не знали о подвигах Чака Норриса, но с большим почтением относились к загадочной двухметровой личности — профессору Роману Ильичу Мещерскому.
Раньше там был замечательно скользкий линолеум.
Когда у отца в кабинете не было второго аппарата, к телефону в прихожей первым мчался я. Это было так классно — оттолкнуться от порога гостиной и скользить через весь коридор, резко тормозя у стены, как хоккеист у бортика. Отца мои пируэты не особенно беспокоили.
Правда, пару раз он выговорил мне дежурно строгим голосом. И только один
раз я получил желтую карточку: когда мастерски сбил с ног доктора Дагмарова
на его пути из туалета.
Но, в конце — концов, я доигрался, вернее «доскользился»!
Не рассчитав силу толчка, я врезался в стену и выбил себе плечо.
Я, конечно, здорово орал, когда Стоян вправлял мне руку. Но недолго. Гораздо дольше Стоян отпаивал отца какими-то каплями, одновременно демонстрируя ему взмахами своей руки, как хорошо я буду владеть своей травмированной конечностью в самом ближайшем будущем.
На следующий день отец и Стоян приволокли домой нечто похожее на короткий толстый столб, бесцеремонно затолкали меня в мое Логово и принялись шумно возиться в коридоре.
Высовывая нос в полуоткрытую дверь, я мог наблюдать, как, то один,
то другой выползают в гостиную на четвереньках, переругиваясь или подбадривая, друг друга.
Часа через два я услыхал, как Стоян издал победный клич, и понял, что таинственная работа окончена.
Осторожно передвигаясь боком здоровым плечом вперед, я приблизился к коридору. Там, на отвратительно шершавом ковровом покрытии, раскинув руки, лежало два неподвижных тела с закрытыми глазами.
Поскольку мне давно уже было пора туда, куда все ходят пешком, я осторожно
обогнул отца и только собрался перешагнуть через Стояна, как услышал
грозный окрик доктора Дагмарова, верного своим школьным суевериям:
— Сдай назад, парень, или ты хочешь, чтобы я больше не вырос и остался лилипутом?!
И он с наслаждением потянулся во весь свой ста восьмидесяти пяти сантиметровый рост.
Эта самая большая комната состоит из двух различных по назначению половин.
В одной — салонный Бехштейн. Два окна во двор. Между ними стоит деревянный ящик вроде перевернутой усеченной пирамиды, где, вопреки всем невзгодам, растет и даже цветет китайская роза.
У стен — за и перед роялем — книжные шкафы. На нижних полках ноты.
Целая библиотека нот. От "Дешевого изданiя въ томах п. Юргенсона въ Москвъ", Rob. Forberg. Leipzig. начала века, издательства "Тритон"?! на проспекте 25 Октября от 30 годов» до небезызвестного в очередной раз нового и дополненного издания "Школы игры на фортепиано" А. Николаевой» тысяча девятьсот сорок четвертого года.
