— Потому что ЭТОМУ красавцу такого не писали и не напишут.
Но тут Стоян ошибся. Председатель очень выразительно все прочитал. И выглядел он очень даже неплохо. Приблизительно одного с папой возраста, модная короткая стрижка, легкая седина на висках. И одет стильно. В оранжевой рубашке и галстук оранжевый с черным. По-моему, именно из-за этого он Стояну и не понравился. Стойко думал, наверное, что один здесь будет «впереди планеты всей», а остальные явятся в черных пиджаках середины прошлого века и в порыжевших от домашних стирок белых рубахах с пуговицами на манжетах. Хотя, надо признаться, в первых рядах и такие старички сидели.
А Председатель в это время пел отцу дифирамбы и декламировал пожелания.
«…покорены Вашей человечностью, истинной интеллигентностью, глубоким умом..»— доносилось до меня.
«Пусть Вас радуют не только неизбывный интерес к кристаллизации идей на экране монитора, но и уют семейных вечеров …». В этом месте Стоян явственно хрюкнул, и я постарался отодвинуться от него подальше.
Потом предполагалось, что папу должны были приводить в умиление «римские палаццо, палермский капуччино, лондонские туманы и…хельсинская брусчатка…»
Пожелания студентам вообще отдавали чистой утопией. Им предлагалось любить папины лекции больше каникул, сдавать экзамены с первого раза, радуя любимого преподавателя «полученными знаниями и благодарными взглядами».
А на несчастных сотрудников возлагались обязанности приводить в восторг своего заведующего животворными идеями, работоспособностью, энергией и благородством.
Отец, выслушав этот поздравительный коктейль, вылез из-за стола, едва не опрокинув его со всеми букетами, склянками и бумагами, которая дама-секретарь пыталась спасти, прижимая их к зеленому сукну своей крутой грудью. Я постарался не смотреть на этот ужас, опустив голову на согнутые в локтях руки и закрыв глаза.
— Ты что изображаешь здесь дохлого куренка?! — возмущенно зашипел Стоян. — Не каждому дано услышать такой панегирик в честь собственного отца при его жизни! Впрочем, об этом еще рано…гм. До понедельника мы, кажется, дотянули. Дожить бы теперь до вторника…А ты слушай давай!
Я ткнул его локтем в бок, но ответной реакции не последовало.
Хорошенькое дело «слушай»!
Что я — враг отцу своему!
Может кто-то от такого поздравления просто таял бы, как мороженое на сковородке. Но для папы вот так сидеть в президиуме — это же инквизиторская пытка вроде «испанских сапог» или пыточного кресла с гвоздями.
Зато Стоян в таких случаях вполне оправдал бы свое имя.
Он очень стойкий, и похвалой его с ног не собьешь. Если папа скажет ему «ну, ты, Стойко, молодец», он долго будет за ним ходить и, как бы в шутку, просить:
— Рома, скажи, скажи еще раз, какой я молодец!
Шутить то он как будто бы шутит, но в глубине души, я уверен, мурлычет от удовольствия, как кот, которого за ухом чешут.
Я думал после чтения этого ужасного адреса и папиной ответной речи все окончится. Но не тут то было. Отца стали поздравлять от своего имени отдельные личности!
Стоян веселился во всю.
— Слушай! На следующем празднестве нужно предложить потенциальным поздравителям объединяться в хоровые коллективы. Секс…теты, например. Ты заметил, какие здесь голосистые дамы!
— Стоян!!!
— Ну, что ты разволновался? Я же не «Про это». Просто сократится время, отведенное на официальную часть.
Роман меньше мучиться будет.
Я вскочил и сделал попытку уйти, но с одной стороны наш ряд упирался в высокий бортик, а с другой Стойко затыкал его как пробка. Пришлось сесть.
Тут все почему-то притихли.
В первом ряду встал худой сутулый человек с гривой длинных седых волос, откашлялся, как-то по особому, царственно что ли, вскинул голову и начал говорить:
— Заслуженный профессор…гм… в отдельном, так скажем, научном подразделении…гм…это что-то новое. Напоминает «коммунизм в отдельно взятой стране».
Сорока пятилетие тоже…гм…не юбилей. До него нужно еще прожить 5 лет…
В аудитории послышался тихий ропот.
— Я имею ввиду СВОЙ преклонный возраст, господа.
Старик медленно повернулся и оглядел присутствующих. У него было узкое треугольное лицо.
Верхом на длинном птичьем носу сидели очки, смахивающие на пенсне.
— Но я рад присутствовать, как говорится, здесь и сейчас.
После этого он принял прежнюю позу и продолжил свою речь, предварив ее легким поклоном в сторону отца.
— Роман Ильич! Я помню вас подростком рядом с вашим отцом, выдающимся российским эпидемиологом Ильей Платоновичем Мещерским, потом своим студентом. И, надо отметить, вы доставляли мне много хлопот, хотя об этом не догадывались. Я впервые стоял за преподавательской кафедрой, а вы задавали мне слишком много вопросов. Иногда, скажу по правде, я радовался, если вы не приходили на занятия. Однако, ваши вопросы не давали мне скользить по поверхности своего предмета. Теперь могу признаться, что уже тогда мы учились друг у друга.
Даже тема моей будущей докторской диссертации определилась в дискуссиях с вами.
