– Ну, может, если б ты не был моим братом. Всё-таки чересчур, Насир. Даже для меня. – Он посмотрел на свои дрожащие руки, нервно улыбнулся и поспешно натянул тюрбан. – Ну пожелаешь мне удачи, Одна из Девяти?
Кифа не переставала улыбаться.
– Ты отдал Аравии глаз. Уж кто-кто, а ты сумеешь выковать собственную удачу сам, мой султан.
Насир видел, как Альтаир коротко посмотрел на их мать. И когда Анадиль кивнула, за этим простым жестом стояло так многое…
Глашатай кашлянул, намекая, что пора бы выйти на балкон. Вместо этого Альтаир поспешил внутрь.
– Погодите… а тюрбан у меня не криво надет?
Насир улыбнулся:
– Нет, как раз как тебе обычно по душе.
Он ведь был рождён ради этого.
Его воспитывали для этого.
Зафира… Небеса, да что же он наделал?!
– Почему ты так удивлена? – спросила Лана.
– Ты слышала, что он сказал? – резко ответила Зафира. – Он отказался от даамового венца, словно это просто кусочек кнафе! Всю свою жизнь он ждал этого момента, венца – и просто… отказался!
Её голос звучал громче, чем хотелось бы. Люди уже начинали оборачиваться.
Лана склонила голову. Её глаза смеялись.
– Разве не понимаешь, Okhti? Ради тебя.
Зафира закрыла глаза, тяжело выдыхая, чувствуя на себе взгляд Ясмин. Что-то внутри сжалось, но даже не столько из-за слов Ланы, сколько из-за того, что она
Альтаир вынырнул из-за занавесей, стиснул потёртые перила. Его обнажённые руки блестели от пота в лучах солнца. Люди тихо обсуждали золочёную повязку на его глазу, перешёптывались о любви к нему.
– Аравия насмехается надо мной даже теперь, – тихо проговорила Ясмин, и в её голосе звучала тень свойственной ей иронии.
Зафира переплела пальцы с пальцами Ланы. Сестрёнка уже так выросла… и скоро её прикосновения будут исцелять.
– Ты о чём? – уточнила девушка.
– Он слишком красив для убийцы, – вздохнула Ясмин.
Зафира ухмыльнулась. Альтаир был воплощённым светом. Прав был Насир: генерал
– Помнишь, как я украла кое-что у султана? – озорно улыбнулась Лана.
Зафира тяжело вздохнула.
На голову Альтаира возложили венец, и его коронация была увековечена в свитках. Он стал султаном, королём. Он был величайшим лжецом, который всё же заслужил трон.
Альтаир жил в тени младшего брат так долго, что уже привык быть вторым, и то, что происходило сейчас, казалось нереальным, незаслуженным – вопреки тому, что все говорили. Он был словно виноват в чём-то, ощущая вес металла поверх тюрбана.
Генерал всегда видел на Позолоченном Троне Насира. Таков был его план всё это время – вернуть волшебство, победить Гамека и воспитать из юного принца правителя, в котором нуждалась Аравия.
Но уж Альтаир позаботится о том, что к Насиру будут относиться не менее уважительно, чем к самому султану.
Процессия прошла в пиршественный зал, чтобы отпраздновать событие. Здесь, среди умбровых стен, уже пели флейты и ритмично били барабаны.
– Куда это ты? – спросил Насир, как всегда, внимательный. – А как же твои разгорячённые танцовщицы?
– Я скоро вернусь, – заявил Альтаир, нацепив на себя улыбку. – Они даже не заметят, что меня не было.
Было кое-что, что он должен был сделать без свидетелей, если вдруг всё же столкнётся с отказом, которого так боялся. Широким шагом Альтаир прошёл по пустому коридору и остановился в тронном зале.
Позолоченный Трон был укрыт тенями, и тьма окутала ступени.
Поправив ворот тауба, который он специально заказал себе для коронации брата, Альтаир прошёл к возвышению. Шаги гулко отдавались в зале, и пульс стучал всё быстрее. Ступени были темнее ночи.
«Султановы зубы…» Он осёкся. Теперь это ведь были его зубы.
Затаив дыхание, Альтаир опустился на трон. Шёпот, не громче чуть слышного вздоха, наполнил зал.
– Неужели ты и правда полагал, что трон не примет тебя? – спросила Серебряная Ведьма, выходя из теней. – Ты сомневался в своей крови?
Альтаир вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки пальцев.
– Собственная мать не принимала меня.
– Грех, о котором я буду сожалеть вечно.
Он не понимал, почему её сожаление приносило ему такое удовлетворение.
– Почему же? Я ведь был апогеем твоих ошибок, – бесстрастно произнёс он – его слова были не столько ядовитыми, сколько настороженными. И хотя часть его, лишённая её любви, отчаянно желала верить ей, годы опыта говорили об обратном.
– Ещё страшнее было перекладывать бремя моих ошибок на новорождённое дитя, – тихо сказала Анадиль. – И если есть в мире живое доказательство тому, как добро торжествует над тьмой даже в самые страшные времена, – это ты. Я не буду просить прощения, которого не заслуживаю. Просто знай, что все отпущенные мне дни я проживу, сожалея.
