Избранница Наполеона полностью

— «Двадцать девятое декабря 1795 года», — вслух читаю я. Это было пятнадцать лет назад, еще до Египта и Австрии и даже до французского престола. — «Я просыпаюсь весь наполненный тобою. Твой образ и хмельные наслаждения прошлой ночи не отпускают меня ни на миг. Сладостная и несравненная Жозефина, как странно ты действуешь на мое сердце! Ты на меня дуешься? Ты несчастна? Расстроена? Душа моя разбита горем, и нет покоя твоему обожателю. Да и могу ли я быть спокоен, когда я целиком во власти всепоглощающего чувства, а с губ твоих и из твоего сердца пью один лишь обжигающий пламень? Да! Одной ночи хватило, чтобы я увидел, как невыразителен по сравнению с тобой твой портрет. Ты поднимаешься в полдень, значит, через три часа я снова тебя увижу. Пока же, моя дорогая, тысяча поцелуев, но не вздумай посылать их мне обратно, ибо у меня от них вскипает кровь».

«Хмельные наслаждения прошлой ночи не отпускают меня…». Пытаюсь представить, как такие слова пишет мне Адам… Поверять это бумаге… Вниманию досужих глаз…

— Она была его первой любовью?

— Наверное.

Я беру другое письмо и читаю, на сей раз про себя.

Я потрясена.

— И они все такие?

Гортензия очень смущена.

— Не все. Но… многие.

— А он был страстным, — замечаю я.

— Ему тогда было двадцать семь, а не сорок, ваша светлость.

— А теперь его страсть обращена куда-то еще.

— Да. Его страсть — война.

— А вас не огорчает, что ваш супруг лишится короны?

Ей предстоит в одночасье превратиться из голландской королевы во французскую принцессу.

— Я все равно в Голландии не королева в полном смысле слова, — отвечает Гортензия. — Я не говорю на их языке, не знаю их обычаев. Мой дед управлял сахарной плантацией. Я не то, что вы.

— Но вы родились аристократкой, — напоминаю я.

— Нет. Мой отец усиленно строил из себя дворянина, за что и отправился на гильотину. Он родился на Мартинике, как и мать. Королевской крови в нем не больше, чем в Полининой собаке.

Я невольно хохочу в голос. Она прикрывает рот ладошкой, и мы заливаемся вместе. Гортензия мне импонирует.

— А кстати, я слышала, вам из Вены везут вашего песика.

Я таращу глаза. Откуда она может знать?

— Он же мне только что сказал! — удивляюсь я.

Она многозначительно улыбается.

— Ваше величество, при этом дворе секреты долго не держатся. Когда вы узнаете, что беременны, пол-Франции будет знать об этом в тот же день.

— И с вами так было?

— Да. — Она пьет чай, и в комнате повисает неловкое молчание. — Даже сейчас, два года спустя, думать об этом невыносимо, — шепчет она.

Моя мать похоронила троих детей и рассказывала, что чувство утраты никогда не ослабевает, боль лишь немного притупляется. Я глажу Гортензию по руке.

— Мне очень жаль, — говорю я и думаю: неужели через семь лет у меня за спиной будет столько же горя?

Она быстро утирает слезы.

— Император не одобряет проявления чувств. Такие уж они, мужчины.