— Прочесть вам? — предлагает Гортензия. Она откладывает кисть в сторону. После того как Наполеон в прошлом месяце подарил мне эту комнату, я учу ее живописи. Она хорошая ученица, но, кажется, слишком быстро утомляется.
— О Фердинанде там все равно ничего не пишется, — устало отвечаю я. — А уж об Адаме — тем более.
— Этого вы не знаете.
Но я знаю. Ее мать в бытность императрицей, может, и любила посплетничать, но только не мой отец. Она достает письмо из уже вскрытого конверта и начинает:
Гортензия опускает письмо, и мы молча глядим друг на друга. Мой отец прекрасно знает, что каждая крупица адресованной мне корреспонденции прочитывается наполеоновскими министрами, тем более письма из Австрии.
— А ведь это реприманд![10] — говорит она наконец.
— Да, — соглашаюсь я.
После того как в сентябре Наполеон объявил при дворе о моей беременности, он запретил мне покидать дворец. Теперь мне не разрешаются даже прогулки с Зиги. Как будущей матери императорского наследника мне запрещено все, что может быть опасным в физическом и моральном отношении. Когда я попыталась возразить, что, мол, тюрьма не лучшее место для рождения ребенка, он спросил, каких занятий мне больше всего недостает.
— Да всех! — с негодованием ответила я. — Свежего воздуха, прогулок по саду…
И тогда он приказал посадить зимний сад в самом дворце. А когда этого оказалось недостаточно, чтобы убить скуку, построили еще и студию для занятий живописью.
По правде сказать, в беременности оказались свои плюсы: я, например, теперь наслаждаюсь сном в одиночку, могу есть, что захочу… Сегодня на завтрак пила кофе с густыми сливками и булочками, а вечером буду миндальное молоко со сладкой выпечкой. Но это слабое утешение, если вынужден жить, как затворник в монастыре.
— Надо пройтись по дворцу, — вдруг предлагает Гортензия. Она откладывает письмо моего отца и хлопает в ладоши: — Зиги, ко мне! — Мой спаниель выскакивает из своей теплой корзины рядом с камином и прыгает ей на колени, лижет в щеку и радостно лает. — Ему нужно прогуляться.
Мне хочется нагнуться и взять его, но носить собаку на руках мне уже тяжело.
Я кладу руку себе на живот и улыбаюсь, ощущая внутри легкое движение. Но что если ребенок пойдет в отца? Или еще хуже — в тетю Полину? Я замечаю, что Гортензия с любопытством за мной наблюдает, и говорю:
— Хочу девочку.
Она надевает Зиги ошейник и вздыхает:
— Я всегда мечтала о девочке. Но своих сыновей ни на кого на свете не променяю, — быстро добавляет она. — Даже притом, что они сейчас в Австрии.
— И долго отец намерен их там держать?
— Пока Наполеон не призовет его обратно в Париж, — тихо отвечает она. — А это может произойти хоть завтра. А может — и никогда.
— И ты не просила императора за ними послать?
Она смотрит многозначительно.
