О чем? О разном. Их слезы, как старое выдержанное вино, должны иметь повышенную цену. Опьяненное вирусом новизны, человеческое стадо готово реформировать все. Получив в 1917 году установку на разрушение до основания, мы и основания рушили. Так и сейчас – ведь все можем порушить! В суматошном мельтешении жизни их негромкий плач теряется незамеченным. Попытки уравновешенных натур остановить этот процесс нас раздражают. Слова «консерватор» и «ретроград» по-прежнему ругательства, даже на парламентском уровне. Правнуки Митрофана Простакова, пошив себе новое платье в социалистическом ателье, полны здоровья и энергии. Тысячи депутатов-сенаторов уверенно вещают у микрофонов о том, что они хорошо знают, как сделать страну благополучной, а народ счастливым. Почему не делают, непонятно. Просят валюту. А что же в это время народ? Вы знаете сами. А вот старики тихонько плачут.
Да и как им не плакать? Ведь теперь это якобы разрешено, да к тому же они много помнят, а кое-что и знают. Они, например, хорошо знают, что Митрофан-Афоня – очень устойчивый генотип и беспощаден по натуре. Они, старики, сердечно любят свою Родину потому, что были всегда ей полезны, в тяжком труде и на брани, и не перестанут ее любить в бедах и покрытую коростой. Это их удел, судьба. Их сердца скорбят, видя землю предков, обезображенную выдумками «просвещенных» потомков. Земля – дом и место для труда – превращена в свалку и ристалище манкуртов. Разве это не повод поплакать? Тихонько скулят старички от стыда за разоренную страну. За протянутую руку за милостыней к тем, кого неистово ругали и кому так же неистово грозили. Плачут об участи своих внуков, чье достояние мы вот-вот прокутим. Плачут и скорбят о том, что мы никак не можем приучить себя бросать окурки в урну, а на стенах не писать матюги. Пуще всего, горше всего плачут о том, что приходится жить в атмосфере уголовно-воровской, блатной морали атаманов и паханов, и нет надежды на обновление. Страшно подумать, но поступающая к нам гуманитарная помощь провоцирует новую волну преступлений. Без этого мы не можем. Боже, верни нам любовь и уважение к своей Родине и возроди в нас чувство достоинства.
Дым Отечества и чета белеющих берез не только поэтические образы, это живая пульсирующая память души-сердца, и пусть она будет настроена на волну любви, вызывающую слезы сочувствия и горького сожаления. Память разума и память сердца – мера жизни. Не укорачивайте ее. Помните: обезьяна стала человеком только тогда, когда она заплакала. В пути по тропе жизни есть место всяким слезам – раскаяния и сожаления, умиления и сочувствия, радости и веселья, любви и восторга. Не застегивайте на все пуговицы свою душу и не стыдитесь слез. Это не слабость. Это другое, только человеку свойственное. Самодовольная сытость, к которой нас так упорно толкают, – от лукавого.
В судьбах моих современников было много тяжкого и несправедливого, но они умели радоваться, самозабвенно веселиться и нести груз бедности и несвободы, их ребяческая наивность делала их сильными, мы были оптимистами. Ложный, мудрый рационализм людей сегодняшних лишил их способности восприять чувствами радости жизни, и их материальные заботы превратили их в то, кто они есть.
Обращаюсь к молодежи. Не надо нас, стариков, жалеть, мы сами вас, молодых, по-доброму жалеем, но, пожалуйста, не унижайте себя бравадой неверия, беззаботности и бесчувственности, пожалуйста, дайте старикам повод думать, что вы не манкурты и мы не на горе свое и ваше вас родили! Не мешайте старикам тихонько плакать, но не оскорбляйте своих ветеранов пайком в виде цыпленка и первоочередной помывкой в городской бане. Это нехорошо.
Самое же главное: дайте нам надежду, что вы, молодые, исправите ошибки отцов и ваша жизнь станет более благополучной, чем наша. Не торопитесь судить старших и строго содержите себя. Суд совести – не выдумка идеалистов.
Вспомним Пушкина: «Да, жалок тот, в ком совесть нечиста».
Один мыслитель определил три степени невежества: ничего не знаю, знаю плохо, знаю не то, что нужно знать. Впрочем, есть и четвертая, высшая степень невежества: и знать ничего не хочу.
Благодушие, покоящееся на этой степени, прочно внедрилось в наше сознание и психику. Пока было что делить и распределять, мы этим резво занимались. Но теперь делить нечего. И уподобились мы птенцам в гнезде – кричим, раскрываем рот, уверенные, что в него нам должны что-то положить.
Кто должен?
Страна, богатства которой мы промотали?
Убедить развращенное сознание в том, что нас ждет, безнадежно. Я ограничусь попыткой поделиться своим мироощущением, попыткой посмотреть на общество в сфере земледельческого труда.
