Спал я плохо. Не знаю, что снилось моей жене, но меня всю ночь мучили кошмары и терзали сексуальные видения. Мне все казалось, что в соседних комнатах стучат копыта, раздается ржание и фырканье на разные голоса. Доносились как будто и другие звуки, какие издают лошади, когда их, чрезмерно нагрузив, подгоняют на крутой дороге. Над всем этим доминировал мужской баритон с несомненными интонациями породистого жеребца.
Утром жена сказала, что ее преследовали те же кошмары. Мы поспешили до пробуждения наших хозяев принять ультрадуш и прошли в столовую. Нас ожидала приятная неожиданность — в Уибробии мы сталкивались с неожиданностями все время с начала до конца, и, если взглянуть на дело трезво, в этом не было ничего удивительного — мы нашли на столе глиняные мисочки с молочной рисовой кашей и сваренной пшеничной крупой. Перед местами хозяев лежало по нескольку пучков свежей люцерны и стояли бутылки с томатным соком. Прибор был приготовлен и еще для одного уибробца.
Первым появился Броб. Он несомненно хорошо отдохнул. С присущей уибробцам жизнерадостностью поздоровался с нами и энергично принялся за люцерну. Немного погодя пришла Нэг, но она выглядела весьма усталой. Прелестная пижама, которая очень шла к ее черным волосам, не могла скрыть беспорядка в ее гриве и хвосте. Пока она ела, Броб прочитал несколько изречений из желто-зеленой книжки, и это помогло ей окончательно проснуться.
— Где Шпик? — спросил Броб, кивнув на пустое место за столом.
— Спит, — ответила Нэг. — Ведь ты знаешь, с этими его заседаниями допоздна…
— Пусть поспит, — доброжелательно сказал Броб. — Но что произошло вчера вечером?
— О, просто бурные прения. Блейк снова показал зубы… Но Шпик вернулся довольный. В конце заседания Юнион выбросил Блейка в окно. Представляешь, дарлинг? Окно на семнадцатом этаже Лиги… Ха-ха-ха!
— Слава Уининиму Однокопытному, — произнес Броб с таким же облегчением, с каким мы говорим «слава богу». — Нашему Шпику Уининиму пальца в рот не клади.
Чтобы привлечь к разговору и нас с Линой, Броб объяснил, что речь идет о заседании лаггнеггского философского Юниона при Лиге заднекопытных. Шпик Уининим — вице-президент Юниона.
— Он ваш родственник? — спросил я.
— О, нет.
— Но у него такая же фамилия, как у вас.
— У всех уибробцев такая фамилия. Она напоминает нам о нашем происхождении, — сказал Броб.
Что касается Шпика Уининима, он их друг и Третий в их семье. Из дальнейших объяснений стало ясно, что Третий и Третья в семье означает то же, что и везде на свете, только в Уибробии это узаконено и вносит некоторые коррективы в однообразие моногамии. Броб сказал, что он — Третий в доме Шпика, а Нэг — Третья у своего пятиюродного брата. Меня удивил не столько сам этот обычай, сколько непривычная для цивилизованного народа искренность уибробцев.
Наши хозяева еще не закончили свои объяснения, когда в столовую вошел и сам Шпик Уининим — высокий, плотный, очень симпатичный уибробец вороной масти. Они с Нэг чрезвычайно подходили друг к другу, и я подумал, что ночное ржание и фырканье вовсе не было сном.
Броб представил нас мистеру Шпику. Тот сказал, что уже слышал о нас от Нэг, поклонился и провел рукой по своей гриве вплоть до хвоста. Одет он был по-будничному, но безукоризненно, в соответствии со здешней модой: узкие штаны до колен, подчеркивающие его мужские достоинства, и белоснежные манжеты на двуперстых руках, а на ногах легкие круглые ботинки. Остальные части тела ничем не были прикрыты, потому что, как видно, уибробский климат позволял это.
Привязывая соломенную корзинку под подбородком, Шпик с простодушной улыбкой извинился перед Нэг, что ночью не был в достаточно хорошей форме, а когда она любезно уверила его в противном, он повернулся к нам с Линой и спросил, действительно ли мы прибыли из Европы.
— Вы тоже сомневаетесь? — спросил я.
— Ах, оставьте нашего Броба, он старый консерватор, — ответил, смеясь, мистер Шпик. — Я спросил вас об этом, потому что уже два с половиной века европеец не ступал на наш материк. Почти со времени создания уибробского государства.
— Невозможно! — воскликнул я. — Неужели мир так огромен?
