Неожиданно пошел снег. Холодный ветер словно крапивой хлестал по лицу. Дилижанс был переполнен. Земоцихские делегаты всю дорогу ехали молча. У переправы через Ухидо дилижанс задержался. Река вздулась, и ее невозможно было переехать вброд. Земоцихцы перешли на другой берег по висячему мосту. Бачуа был одет легко и шел позади Тарасия, глубоко засунув руки в карманы. Ветер усилился и хлестал по лицу колючей крупкой. Снежинки забивались Бачуа за воротник, холод пронизывал до костей.
— Так почему же все-таки мы с тобой плохие большевики? — спросил Бачуа хмуро молчавшего секретаря партячейки.
Тарасий, опустив голову, широкими шагами месил снежную слякоть.
— Э, брат! Да ты весь дрожишь! — сказал он, обернувшись, и распахнул бурку. — Иди сюда, хватит на двоих. — И когда Бачуа влез под бурку и укутался, ответил на его вопрос: — А потому плохие, что позволяем Барнабе жить в свое удовольствие.
Бачуа что-то буркнул, но Тарасий не стал его слушать:
— Он, лиса, даже денег не пожалел на общественное дело! Почему? Полюбил нас? Черта с два! В эту сказку верит только Туча Дашниани.
— Испугался он — в этом все дело, — перебил его Бачуа. — Раньше Барнаба надеялся, что у нас ничего не выйдет, а теперь видит, что народ на нашей стороне, что мы стали сильней… И отказался от борьбы, сдался… Секретарь укома ошибается, Тарасий. Кулаки держатся смирно именно там, где работают крепкие большевики.
Бачуа произнес эти слова так самонадеянно и уверенно, что Тарасий рассмеялся:
— Значит, классовая борьба кончилась, мы победили, и наступил рай земной!
— Нет, борьба не кончилась. Но утихла, ослабла. Это каждому ясно.
— Нет, Бачуа, — спокойно, с некоторой долей грусти ответил Тарасий. — Секретарь уездного комитета не ошибся. К сожалению, и я до сих пор рассуждал, как ты. То, что враг не дает о себе знать, объясняется только нашим бездействием. Где-то в чем-то Барнаба нас перехитрил. В чем? Вчера я ночь ломал над этим голову и ни до чего не мог додуматься.
— А ты и не ломай голову зря. Просто он больше не в силах бороться, — упорствовал Бачуа. — Вот и все.
Тарасий ничего не ответил.
К концу февраля с запада, с Катисцверы, подул теплый ветер. Зима кончилась в один день. Закапало с заснеженных деревьев. Над оттаявшей землей поднимался пар. Теплые дожди растопили залежавшийся под кустами и заборами снег. Со всех сторон слышалось веселое пенье ручьев.
В клубе собиралось все меньше народу. Стало пусто и под навесом духана Эремо. Весна была у ворот. Земля звала крестьянина.
Кирилл Микадзе сиял: солнце делало свое дело, земля быстро просыхала.
— Еще неделя, и можно выходить с плугом в поле, — потирая от нетерпения руки, говорил он Тарасию.
Но Тарасий, как вернулся с партийной конференции в Кутаиси, так и ходил все дни хмурый и озабоченный. Какие-то тайные, невеселые мысли целиком поглощали его. Он настороженно присматривался ко всему, что делалось вокруг, и замечал много такого, на что раньше просто не обратил бы внимания.
В одно апрельское утро Тарасий и Бачуа сидели в конторе артели и читали письмо, полученное от волжских колхозников. Вдруг из комнаты исполкома донесся громкий, гневный голос Эремо:
— Как вам заблагорассудится, так и распоряжаетесь! Что ж это, по-вашему, законно? Это, по-вашему, справедливость? В прошлом году мы с Барнабой платили поровну, а теперь мне налог удвоили, а ему скостили наполовину! Почему? Из какого расчета? Барнаба запустил два новых постава на мельнице, целую дюжину коз пригнал из Цхенис-Цхали, у него амбары ломятся от зерна! Что ж вы одного меня режете? Не буду платить — и все! — кричал духанщик, размахивая налоговой повесткой перед носом финработника Никифора Иремашвили.
Никифор в старое время служил счетоводом в Хонском банке. Поросшее редкой растительностью лицо его напоминало плохо ощипанную куриную тушку, а на носу красовались очки, назначения которых никто не мог понять. Принимаясь писать, Никифор их снимал; разговаривая же с кем-нибудь, упирался подбородком себе в грудь и смотрел на собеседника поверх очков. Характером Никифор был человек смирный, и недовольные действиями председателя крестьяне, не смея ничего сказать самому Дашниани, частенько срывали свою досаду на сельском финработнике. Сейчас Никифор знал, что в соседней комнате сидит Тарасий, и поэтому храбро встретил натиск разъяренного духанщика, — он даже голос повысил:
— Гражданин духанщик! Прошу не орать! Здесь лишенцам кричать не полагается! Здесь государственное учреждение Советской власти!..
— Ты кому это говоришь, недоумок? Мне? — взвился Эремо и грохнул своим огромным кулачищем по столу. Огромная чернильница подскочила на пол-аршина.
Тарасий перестал читать, поднял голову. Потом подошел к двери, прислушался. Лицо его стало очень внимательным, напряженным, между бровями появилась глубокая складка.
Бачуа удивленно посмотрел на него.
— Ты что — не слыхал, как Эремо ругался с Никифором? Он уже не первый раз приходит жаловаться, будто его прижимают больше, чем других.
