Друзья, наверно, уже в десятый раз наполнили стаканы и выпили за здоровье новорожденной артели, когда дверь духана вдруг отворилась и вошел Тарасий.
— Ну как — поздравлять? Мальчик или девочка? — вскочил Микадзе, но, увидев лицо Тарасия, поставил стакан обратно на стол: секретарь сельской партячейки был не похож сам на себя.
— Гигуца! Лошадь у тебя дома? Погибаю! Нужно скорей в Кутаиси, за доктором. Жене плохо.
Все поднялись.
— Вот беда! На моей лошади Илико уехал в Хони, — сказал Гигуца. — Я сейчас пойду возьму в исполкоме.
Тарасий остановил его: на исполкомовской лошади только что ускакал куда-то Дашниани.
— Главное, не волнуйся, не убивайся… Я сейчас где-нибудь достану. Мигом…
Гигуца ушел. Следом за ним выскочил из духана Тарасий.
В темноте Гигуца не искал калиток и перелезал прямо через заборы, с трудом отбиваясь от собак. Где-то на изгороди он оставил клок рубахи, в другом месте увяз по колено в грязи, на чьем-то дворе обронил шапку. Но лошади так и не достал: все село было в этот день в Хони на базаре, и еще никто не вернулся.
— Все пропало! — безнадежно простонал Тарасий.
— Пойдем на перевоз. Может, встретим дилижанс. Я заставлю выпрячь лошадей.
Когда они взошли на висячий мост, к броду подъехал всадник. Гигуца первый заметил его, соскочил вниз и, преградив всаднику путь, схватил лошадь под уздцы. Это был Барнаба Саганелидзе. Он вез на базар вино, чтобы распродать его завтра пораньше — сзади ехала арба с полными мехами.
Узнав его, Тарасий отошел в сторону: не мог он просить лошадь у Барнабы! Это взял на себя Гигуца: какие тут еще могут быть счеты, когда надо спасать женщину!
Барнаба, выслушав, в чем дело, тотчас же сошел с лошади.
— Вот видите: оказывается, это не так плохо, когда у человека есть кое-какое добро. И лошадь может понадобиться, — заметил он, пересаживаясь на арбу.
Голос его звучал так насмешливо, что Тарасию захотелось вернуть Гигуцу. Но тот был уже за рекой. Он скакал по Хонской дороге и все удивлялся: как это Барнаба, спешивший на базар, проявил вдруг такое великодушие?
«Видно, и в ад иногда заглядывает солнце».
Поздно ночью Гигуца Уклеба осадил взмыленную лошадь около дома Хазарадзе и распахнул ворота перед пролеткой врача.
— Еще час или два — и я был бы бессилен помочь, — сказал врач, сделав жене Тарасия укол.
А Тарасию эти два часа обошлись очень дорого. До того дорого, что могли навсегда опозорить перед партией.
Всему селу стало известно, что в трудную минуту он воспользовался помощью Барнабы. Все хвалили Саганелидзе за его великодушный поступок, и Тарасий, который дал себе клятву — до конца вести беспощадную борьбу с Барнабой — своим классовым врагом, был теперь по рукам и ногам связан оказанной ему услугой. Тарасий даже не пошел на собрание, когда сход решал, что делать с мельницей Барнабы: совсем отобрать ее или сдать в аренду бывшему хозяину.
«Теперь люди скажут, что у меня нет совести… Грош мне цена как руководителю!» — злясь на самого себя, с горечью думал Тарасий. На собраниях, когда ему нужно было выступать против Барнабы, его словам уже не хватало прежней остроты и силы.
Барнаба прекрасно понимал, что́ происходит в душе Тарасия, и решил воспользоваться этим. При встречах с Хазарадзе он широко улыбался, показывая белые крепкие зубы, протягивал руку, спрашивал, как здоровье жены, или заводил разговор о сельских делах. Тарасия душила ярость. Не ответить на приветствие Барнабы он не мог. А между тем эта простая, безобидная с виду вещь — обмен приветствием, эти рукопожатия и расспросы о домашних связывали его как путы… Не раз решал он не здороваться больше с Барнабой, но тот заговаривал с ним почти всегда на людях. Секретарю партийной ячейки волей-неволей приходилось отвечать — иначе он рисковал прослыть среди односельчан недобрым, неблагодарным человеком. Раньше Барнаба очень не любил ходить к «этим большевикам» в исполком. Теперь же он каждый день навещал Дашниани — мирно скрипели ступени старой лестницы под его сапогами, будто ничего в мире не произошло и не изменилось. Поэтому Тарасий старался как можно реже заходить в исполком. Однажды Барнаба даже пришел к Тарасию домой — попросить у него на время зернодробилку. Тарасий, скрепя сердце, торопливо вынес ему злополучную зернодробилку и при этом опасливо поглядел вдоль улицы — не видит ли кто-нибудь его с Барнабой. На улице никого не было, кроме Бачуа Вардосанидзе, и Тарасий успокоился.
— Что ему нужно было? — спросил Бачуа.
— Попросил одолжить дробилку…
— Дробилку? — удивленно переспросил Бачуа, провожая взглядом быстро удалявшегося Барнабу. — Да ведь он вчера сам одолжил дробилку моему отцу, зачем ему понадобилась твоя?
— Ух, чтоб его! — нахмурился Тарасий.
Конечно, Барнаба нарочно попросил у него дробилку: пусть, мол, все видят, что они, как добрые соседи, ходят друг к другу за всякой мелочью. Тарасий сунул в карман дрожащую руку — там оказалось восемнадцать рублей.
— Найдется у тебя два рубля, Бачуа? Добавь, пожалуйста, и отнеси Барнабе. Скажи, что это плата за лошадь. Будь другом — сходи!
