— Ты заблуждался, молодой человек! — сказал он, обернувшись. — Очень серьезно заблуждался! Партия не ошибается! Там, где кулаки держатся смирно, большевики работают плохо. Это сущая правда! Понял?
— Чего это ты вспомнил наш старый спор? — удивился Бачуа. — По-моему, совсем не к месту.
— Не к месту? Ты так думаешь?
И Тарасий все рассказал секретарю комсомольской ячейки. Бачуа слушал его, широко раскрыв глаза и стыдясь своей недогадливости.
— Посмотрим, как Барнаба будет улыбаться нам завтра, когда его обложат налогом! — недобро усмехнулся Тарасий. — Пожалуй, он наточит кинжал и станет поджидать нас где-нибудь в проулке…
На следующий день Барнаба, правда, не наточил кинжала, но ходил такой угрюмый и насупленный, что домашние боялись сказать ему слово. Просторный дом казался опустевшим. Во дворе — никого, в кухне — тишина. Не слышно ни шлепанья рук по тесту, ни глухого стука пестика, бьющего в дно деревянной ступки. Одни только индюки да индейки не считались с настроением Барнабы и по-прежнему кулдыкали без умолку, словно насмехаясь над хозяйскими бедами и заботами. Барнаба вышел во двор — черный, как туча.
Сегодня Тарасий Хазарадзе при всем народе назвал его на собрании вором. Вором! А они смеялись, эти жалкие оборванцы, эта голь перекатная! Сопливый Уклеба! Колченогий Микадзе! Пучеглазый Джишкариани! Хихикал даже Дахундара! Дахундара, который по одному слову Барнабы готов был броситься в огонь и в воду!..
Барнаба не спал всю ночь и сейчас решил немного подремать на свежем воздухе. Отшвырнув ногой присохшую к траве кучку навоза, он расстелил под чинарой коврик и улегся. Но злоба душила его так, что иногда казалось, вот-вот остановится сердце. И сон, конечно, не пришел к нему. «Что они со мной сделали! Зарезали! Зарезали… Опозорили на весь белый свет, перед всем честным людом…»
Прибежала маленькая Кетино:
— В винограднике свинья!
— Да провались ты со своей свиньей! — Барнаба пошарил рукой в траве, нашел хворостинку. — Вот я тебе!..
Испугавшись, Кетино захныкала.
— За что ты сердишься на нее, отец? Она-то в чем провинилась? — крикнула с балкона Талико.
— Оставь меня! Дайте мне наконец покой! Устал я…
— Ты устал, а девочка виновата? — вступилась за Кетино мать. — Что же, позволь спросить, так тебя утомило? Ты поле промотыжил или прошел пешком сто верст?
— Я ус-тал, — повторил Барнаба. — Понимаете: устал!..
Голос отца показался Талико странным. Она подошла, присела рядом:
— Не горюй… Мы и это вынесем. Ведь мы же все с тобой…
У Барнабы сразу стало легче на душе. Он погладил Талико по голове и поцеловал в лоб.
— Слышала, как они очернили меня перед соседями? — сказал он. — Но все равно… Все равно у них ничего не выйдет! Пока крестьянин остается крестьянином, они не смогут выбросить меня из жизни.
«…Да где это видано, чтобы человек собственными руками разбил икону, которой молится? Ничего у них не выйдет, нет! Где пахал добрый конь — нечего делать ослу! Не удастся вам сделать крестьянина моим врагом — мы с ним по одной дороге идем! И пусть между нами никто не становится! Третий нам не нужен! А этот третий — ты, Тарасий Хазарадзе! Берегись!»
Из-за реки послышался звон колокольцев и сухой стук трещоток. С поля пригнали стадо. Сытые коровы нетерпеливо мычали у закрытых калиток…
По воскресеньям Эремо не занимался никакими делами. В этот день он кутил сам — и начинал с утра. Между Хони и Земоцихе у него было множество кумовьев, родственников, хороших приятелей. Он садился в свою двуколку, объезжал их одного за другим и распрягал лошадь там, где вино приходилось ему по вкусу. Он мог выпить, не пьянея, две четверти вина — полведра. И только одно выдавало его: захмелев, он обязательно требовал шарманку. Это воскресенье Эремо начал в винном погребе у Барнабы. Оттуда гость и хозяин скоро перекочевали в сад. Они сидели в беседке среди свежей весенней листвы и попивали густое темно-красное аладастури.
— И теперь не веришь? Вон, погляди — землемера привели! — Барнаба раздвинул ветки сирени и поглядел на улицу.
Землемера сопровождали Тарасий и Кирилл Микадзе.
Поля членов артели «Заря Колхиды» были разбросаны по всему нижнему течению Ухидо. У Георгия Джишкариани был небольшой клин в долине Сатуриа. Гигуца Уклеба и Бежан Ушверидзе год назад подняли целину на холмах Чиора. Тарасий сажал кукурузу у себя на заднем дворе. Другие пахали землю совсем далеко — где-то в Чалиани. При такой чересполосице трудно было производительно использовать и без того малочисленный рабочий скот.
На Чиоре почва была каменистая, в Сатуриа — илистая, в Чалиани — неорошаемая. Тарасий предугадывал множество трудностей. Добрая половина дня будет уходить только на то, чтобы разобраться, куда что направить, выяснить, где нужна борона, где мотыга… А сколько времени понадобится на дорогу! Да и быков в артели мало, чтобы всюду поспеть.
