— Исключили? Ладно! Я этих комсомольцев так отделаю, что их родная мать не узнает! — хвастливо пообещал тогда он.
Хажомия был напорист и нагл, не терпел соперников и дружил только с тем, кто склонялся перед его сильной рукой. Он считался главарем всех молодых деревенских бездельников, но был в то же время отличным запевалой, за столом умел повеселиться сам и развеселить других, и в зажиточных домах его считали нужным человеком. Стоило только у кого-нибудь в Гранатовой роще появиться почетному гостю, как хозяин бросался искать по всему селу Хажомию.
Вспыльчив и горяч был Ухорез. Когда ему нравилась какая-нибудь девушка, уже никто не смел приглашать ее на лекури. А если это изредка случалось, Хажомия вырывал у музыканта бубен и останавливал танец. И пусть бы кто-нибудь попробовал тогда сказать ему хоть слово!.. От пьянства и беспорядочной жизни его красивое лицо не то что поблекло, но потеряло обаяние юности. Черты лица стали жесткими, резко обозначились скулы, а когда он теперь улыбался, все время почему-то казалось, что ему вовсе не до улыбок. Разговаривать с ним было истинным мучением. Редко бывало, чтоб он посмотрел человеку в глаза — и этим он походил на волка. Зверь так же боится человечьего взгляда.
В этот день Барнаба Саганелидзе очень рассчитывал на Хажомию. Он еще раз напомнил духанщику, чтобы тот устроил «парню» и его дружкам царское угощение, а сам отправился налаживать свои дела.
По улице мимо духана, направляясь на сход, прошли крестьяне из Гранатовой рощи.
— Барнаба — человек с головой, далеко глядит, — говорит Леван Варданидзе. — Добра нам от артели ждать нечего. Слыханное ли дело — натравливать сына на отца!
— Это, брат, только цветочки! Ягодки еще впереди! — вторил ему Гогиса Цагарейшвили.
Женщины шли на сход с таким воинственным видом, словно собирались разорвать кого-то на части. И удивительно было видеть во главе всех этих дородных женщин из зажиточных семей Варданидзе, Мосешвили и Церетели горемычную вдову Марту Гордадзе в поношенной черной накидке.
Со стороны моста доносились молодые голоса. Это, взявшись под руки, шли с веселым смехом девушки.
Меки сразу узнал голос Талико, но даже не двинулся с места: штаны на нем были рваные, сквозь дыры просвечивали голые коленки. Целое море пота пролил он за минувшие два года, и ничего не получилось из его трудов. Не смог он купить даже одного захудалого бычка! Изверившись в своих надеждах, парень с отчаяния спустил все свои сбережения — сто тридцать рублей, — так что даже не справил себе выходной одежды…
В духане появилась Машико.
«Ну, теперь я пропал, — обреченно подумал Меки. — Эта ведьма найдет тысячи причин, чтобы не пустить меня на сходку».
— Хозяин не приходил?
— Нет.
— А ты уже и разлегся!
— Я все сделал…
— Пока человек жив, дела у него не переведутся, дубина! — сказала Машико, оглядывая комнату. Она вытащила деревянный половник из кастрюли, в которой варилось гоми, повертела им перед носом и заявила, что мамалыга полна комков. Потом разыскала какие-то заржавленные вилки и ножи:
— Ну-ка, бери! И чтоб были у меня как новенькие!
Меки стал чистить изъеденные ржавчиной вилки. Одна из них переломилась пополам.
— Осторожней, ты, балда! Нечего на дверь пялиться! Работай!..
Дахундара и Хажомия то и дело забегали в духан, чтобы пропустить стаканчик водки. Могильщик подмигивал Меки, приглашал его поглядеть на «потеху» — и оба приятеля опять исчезали. Меки не понимал, какая может быть «потеха» на собрании, где выступает такой степенный, всеми уважаемый человек, как Тарасий Хазарадзе.
— Сегодня один товарищ загремит со своего престола, — сказал Дахундара, снова забежавший выпить.
— А кто?
— Сам увидишь. Большое дело будет сделано! Пошли!
— Меки!
Это позвала Дофина. Девочка была в новеньком ситцевом платье. Длинные свои черные косы она венцом обвила вокруг головы и смело приколола к волосам бутон розы, как это обычно делают на праздничных гуляньях девушки на выданье.
— Ты на сходку собираешься, Меки?
— Да вот приспичило хозяйке вычистить все это барахло, — Меки показал на ржавые вилки в кучке толченого кирпича.
— Пока рано. Успеешь. Я зайду за тобой, пойдем вместе. Идет мне это платье? Я сама его сшила.
— Сама?
— Клянусь памятью отца — сама! Хочешь, я сошью тебе рубашку? Ну, скажи — хочешь?
Вдали снова послышался голос Талико. Меки быстро, украдкой, посмотрел в сторону моста. Но Дофина заметила этот взгляд! — и сердце у нее больно сжалось.
— Правда сошьешь, Дофина? — спросил Меки, когда голос Талико умолк вдали.
«Саван себе сошью!» — с тоской подумала Дофина. Медленно подняв руки, она отколола от волос розу, смяла ее в ладони и молча ушла.
— Так ты зайдешь за мной? — крикнул ей вслед изумленный Меки.
«Если хватит силы — не зайду!» — не обернувшись, сказала себе Дофина.
