Барнаба стоял около духана, окруженный взбудораженными этой историей крестьянами, и подливал масла в огонь:
— Вот каковы они, наши артельщики: подговорили Бачуа, чтобы он поднял руку на родного отца!
Всем было известно, почему Бачуа не приняли в колхоз, — и сплетне Барнабы охотно поверили.
— Люди добрые! Видите, что у нас делается? Землю отнимают, детей наших на нас науськивают, семьи разрушают… До каких пор мы должны это терпеть? Пусть распускают свою артель, чтоб им всем провалиться! — крикнул Леван Варданидзе и зло выругался.
— Распустить артель! Разогнать! Распустить! — зашумели крестьяне из Гранатовой рощи, и все село всполошилось, словно поднятое на ноги выстрелом среди ночи.
Члены партии — Тарасий Хазарадзе, Бачуа Вардосанидзе, Гигуца Уклеба и Туча Дашниани — собрались в исполкоме. Дашниани, поигрывая колокольчиком, усмехался в усы. Но, когда Тарасий потребовал завтра в воскресенье созвать сельский сход, резко вскинул голову:
— Никаких митингов! Народ волнуется, никто вам не верит. Нас прогонят. Еще и бока наломают. Я послал нарочного в Кутаиси. Приедет секретарь укома — он во всем разберется.
Тарасий был поражен. Что это значит? Почему Дашниани не сказал ему, что посылает в Кутаиси человека? Бог знает, что он туда сообщил! Теперь ясно, куда метит председатель исполкома.
Завтра вечером приедет из Кутаиси секретарь уездного комитета. Село взбудоражено. Дашниани возведет на Тарасия любую напраслину. И окажется, что это именно он, Тарасий Хазарадзе, заварил в Земоцихе такую кашу.
«Очернить меня вздумал Барнабин дружок. Выбрал момент и решил свести старые счеты? Ладно, поглядим».
Тарасий с трудом скрывал свое волнение.
— Сейчас терять время, ждать — настоящее преступление, — стараясь успокоиться, сказал он. — Видя наши трудности, кулачье еще больше осмелеет и совсем взбунтует село. Кто тогда будет отвечать?
— Тебе не ясно? — усмехнулся Дашниани. — Ты и твоя артель!
— А ты нет?
— Я — нет! А ты будешь! Ты, ты, ты! — распаляясь, заорал председатель исполкома. — Это ты исказил линию нашей партии!
— Чем же? Тем, что не поднес этим мироедам конфетку на подносе? Да еще с розовой ленточкой?
— Твоя неверная линия, товарищ Хазарадзе, взбудоражила все село! Ты посеял раздор между крестьянами и теперь хочешь доказать, что проводишь политику партии? Твоя обязанность — сплачивать людей, поднимать, вести село на штурм высот коммунизма! А ты что сделал? Взял народ за глотку! Вот и пожинай теперь то, что сам посеял!
Произнося эти высокопарные слова, Туча то и дело поглядывал в бумажку, которую держал в руке. Видно, кто-то загодя составил для предисполкома сегодняшнюю речь.
«Но кто? — спрашивал себя Тарасий. — Сам-то он не додумается… Занятно. — Прищурившись, он внимательно поглядел на Тучу. — Изменился ты, голубчик, за последнее время. Так говоришь, что твоими устами мед бы пить. — Тарасий мысленно передразнил Дашниани: — «Отбросим вражду и распри! Гражданская война давно окончилась. Мы победили! Село живет мирно!» Значит, волки и овцы должны теперь пастись вместе! И чтобы волку было легче сожрать овцу, избавим его от лишних хлопот, сами отдадим овцу ему в зубы. Так, что ль, батоно Туча? Кто же все-таки написал ему эту бумажку? Кто прячется за его широкой спиной?»
— Я, правда, человек не очень грамотный, — с нарочитой скромностью продолжал Дашниани. — Но газетки все-таки почитываю. И на партийных конференциях присутствую… Так вот, дорогой мой Тарасий, будь-ка любезен и покажи нам, где это написано, чтобы у честных крестьян отбирать землю и передавать ее артели? Где? Если в этой смуте, которую ты тут заварил, наши крестьяне перебьют друг друга, какому лешему тогда понадобится коммунизм? Покойникам, дорогой мой Тарасий, он не нужен!.. Я так считаю: мы должны стараться привлечь на свою сторону настоящих работяг, умных и трудолюбивых… ну, к примеру, таких, как Барнаба Саганелидзе. Мы должны Барнабу перековать! Вот наша задача!
Тарасий усмехнулся:
— Понятно. Чтобы кулак сожрал Кирилла Микадзе не голыми руками, а вилочкой с тарелочки… Пусть называет его издольщиком, приемным сыном или черт знает кем — неважно, лишь бы удобнее было содрать с него семь шкур. Так, что ль?
— Ты просто бездушный человек! — взорвался Дашниани. — Ты не считаешь людей за людей!..
— Хватит, товарищи! Прекратим эти споры! — сказал Бачуа. — Поставим оба предложения на голосование.
Собрание поддержало Тарасия.
В эту ночь село долго не могло уснуть. Десятники уже предупредили народ: завтра не опаздывайте на сходку. Давно давал храпака засыпавший позже всех паромщик Лука. А в липняке, где собирались по вечерам крестьяне, еще слышались возбужденные голоса, мелькали тени, в домах хлопали дверьми, скрипели калитки…
Бачуа все это было как-то не по душе: видно, надвигалась гроза. Он несколько раз прошел по липняку, но Барнабы нигде не было. Зато возле кладбища увидел Талико — она, конечно, Дахундару ищет.
«Готовятся к завтрашнему», — с тревогой подумал Бачуа, сворачивая к дому Тарасия Хазарадзе.
