Возле духана появился Барнаба Саганелидзе. Он прошел по двору, завернул зачем-то в кухонную пристройку, прищуренными глазами глядел с минуту на людей, проходивших мимо по улице, что-то пробормотал себе под нос и наконец исчез в духане. Следом за Барнабой явился Дахундара. На босых ногах у него красовались новенькие остроносые калоши. Он шагал в них с таким гордым видом, словно это были мягкие сапожки, сшитые на заказ у самого Циу Кордзая. Калоши эти Дахундара купил в позапрошлом году и берег их для особо торжественных случаев, а в дождь и снег ни за что не надевал — «чтобы не перестали блестеть». Потом пришел Эремо. Он привел с собой Марту Гордадзе, Гогису Цагарейшвили и Хажомию. Гости прошли в заднюю комнату, где обычно ночевали приезжие.
Эремо закрыл ставни и сказал Меки:
— Никого не пускай, понял?
«Никого не пускай»? Чудно! Для кого же тогда со вчерашнего дня варится в этом огромном котле хаши? Разве не для утренних посетителей? Тут что-то не так! Когда это было, чтобы сквалыга Эремо держал духан на запоре и не давал людям с утра опохмелиться? И зачем он привел спозаранок таких необычных гостей?
Меки бросил вычищенные ножи и вилки в ящик прилавка, принес из кухни старую сковороду, выгреб на нее золу из камина и высыпал ее у подножия молодого инжирового дерева, недавно посаженного во дворе.
Через стенку доносился голос Барнабы. Барнаба на кого-то сердился, сыпал угрозами.
Меки прислушался.
— Понял, Хажомия? Ни перед чем не останавливайся! Отступать нельзя! Если даже кровь прольется — ты ничего не бойся! Вызволим!
Внезапно дверь отворилась, и Барнаба вышел из задней комнаты в духан.
— Ну, смотри, Марта, не подведи! И сразу пришли ко мне Дофину — пусть возьмет кукурузу, — сказал он вдове Гордадзе. Потом повернулся к Гогисе и к могильщику: — А вы ступайте и займите свои места. Хажомия будет со мной.
Марта и Дахундара с Гогисой выскользнули через заднюю дверь. А Хажомия так и прилип к прилавку — налил себе водки, достал из глиняного горшка какого-то соленья — закусить.
— Эй, парень, ты особенно не налегай! — остановил его духанщик.
— Пусть выпьет! — сказал Барнаба. — Налей-ка мне стаканчик.
— Свежего хаши не хочешь? — спросил Эремо.
— Сейчас я всего хочу!
Эремо ушел на кухню. Меки побрел за ним:
— Дядя Эремо…
— Принеси миски. Да поживей!
Дядя Эремо, можно мне на собрание пойти?
— Вот твое собрание, — кивнул Эремо на котел, бурливший над огнем.
— Очень прошу, батоно, пустите меня! Я совсем ненадолго.
— Ты что это, Хрикуна? Спина, что ли, чешется? Давай, отнеси Барнабе хаши.
Меки поставил дымящуюся миску на прилавок перед Барнабой.
— Чего тебе надо, оболтус, на этом сходе? — спросил Барнаба. — Не прячь глаза, смотри прямо!
Меки, опустив голову, растерянно пробормотал:
— Ничего, батоно… Так просто… На людей погляжу.
— Ого! — усмехнулся Барнаба. — Хоть ты и дурачок, а уши у тебя вон какие длинные! Смотри у меня! Не смей отсюда выходить! Ни на минуту! Понял, собачий сын?
Он накрошил в хаши хлеба и размешал деревянной ложкой.
Меки вздохнул — судорожно, словно очень усталый человек:
— Я все равно пойду!..
Барнаба быстро обернулся — и вдруг стало заметно, что худые, сутулые его плечи еще полны могучей силы.
— Слушай, Эремо! Этот молодец что-то мне сегодня не нравится! — сказал он.
Эремо взглянул на Ухореза.
— Ну-ка, Хажомия, запри дверь.
— Чего вам от меня нужно? — затравленно оглянулся Меки. — Я ничего не знаю!..
— А что ты можешь знать, оборванец? Да ты, пожалуй, и в самом деле…
Эремо сразу охрип от ярости, слова застряли у него в глотке. Он с силой откашлялся и выдохнул:
— Жить тебе, дураку, надоело?
— Надоело!
Барнаба и Эремо переглянулись. Они хорошо знали: если человеку надоело жить, от него можно ждать чего угодно. Может, и в самом деле этот чертов сын что-нибудь пронюхал?
В духане наступила вдруг такая тишина, что стало слышно, как рядом в кухне клокочет в котле утреннее хаши. Хажомия бросил обратно в миску кусок мяса и вытер руку о шерстяную ноговицу. Барнаба тоже отложил ложку, намотал свой длинный ус на палец и, прищурясь, посмотрел на Меки. От этого взгляда у парня холодок пробежал по спине.
Меки уперся обеими руками в прилавок, перепрыгнул через дымящиеся миски и бросился к окну. Но он не успел рвануть створку — Хажомия, Эремо и Барнаба кинулись на него втроем, повалили на пол и потащили в кухню.
— Ни звука! Попробуй только пикнуть — прикончу на месте! — прошептал духанщик прямо в ухо перепуганному парню.
Меки — тоже шепотом — взмолился:
— Пустите меня, безбожные вы люди! Я же ничего не знаю! Ничего не знаю…
Эремо принес веревку, и Меки связали руки и ноги.
Барнаба умылся, отряхнул полы чохи и вышел под навес; в наглухо закрытой комнате ему не хватало воздуха. Не будь Хажомии, они, пожалуй, и не справились бы с этим сумасшедшим.
У Меки посинели и набухли пальцы — так туго стянул на руках веревку Хажомия. Ухорез не забыл той ночи на берегу Губис-Цхали, когда непрошеный заступник Талико швырнул его в заросли прибрежных колючек. Ну так пусть теперь валяется здесь, корчится на полу, пока не кончится сход!
