— Так чего же ты смотришь? Сделай что-нибудь для меня, помоги мне как-нибудь!.. — воскликнул Барнаба, давая волю накипевшей у него на сердце горечи. — Душу из меня вымотали большевики, сели мне на шею, никак не стряхнешь! Да и зачем они будут меня щадить, когда и со своих-то дерут семь шкур! То заготовки кукурузы, то мясозаготовки… Недавно потребовали от Ройнишвили двадцать кило мяса!
— От какого Ройнишвили? — Геловани привстал и вытащил из заднего кармана брюк книжечку в черной клеенчатой обложке.
Барнаба заметил карандаш, прикрепленный к книжке, и вздохнул:
— Записывай не записывай — не поможешь. Право теперь принадлежит силе…
— Так какой же это Ройнишвили? — повторил Геловани.
— Датика, из Заречья. Самый бедный и несчастный человек в селе! Годами у него в доме не едят мяса, а эти взяли и обложили его. Двадцать кило! Это ж целая телка! Бедняга совсем обезумел. «Телку, говорит, я на свадьбу не резал, откуда же для вас ее достану?» Только зря он кричал и возмущался — ничего не вышло.
Барнаба замолчал. Многое хотел он еще сказать, но его обидело, что Геловани ничего не записал в книжечку.
А тот между тем лениво перелистывал страницы, словно развлекался этим, ожидая, когда старик наконец перестанет ворчать.
«И заступиться не хочет, и не отвяжется!» — подумал Барнаба. Он почувствовал обиду: если не помощи, то утешения все-таки ждал от гостя.
— Дальше? — спросил Геловани, не поднимая головы.
Губы у Геловани были жесткие, сухие, как древесная кора. Такие губы редко обронят доброе слово, а если и обронят, то так, что самое счастливое известие покажется ударом судьбы.
— Куда ни кинь, все клин! Все нас бросили, все от нас отвернулись! Даже друзья… — Последние слова старик произнес совсем упавшим голосом, но Геловани пропустил эту жалобу мимо ушей. Захлопнув книжечку, он уставился на Барнабу холодным, невыразительным взглядом.
— Зачем ты прибавляешь, Барнаба? Ройнишвили должен сдать восемнадцать, а не двадцать кило.
Барнаба горько усмехнулся.
«Нет, право, делать ему нечего!» — подумал он.
— Человек всю жизнь постится, мяса не ест — разве можно с него требовать хотя бы восемнадцать золотников?
Пораженный внезапной мыслью, он схватил Геловани за руку. Видно было, что он взволнован.
— А ты откуда знаешь, восемнадцать кило или двадцать?
— Мы сами облагали его. Таково было задание нашего центра, — неторопливо ответил Геловани.
— Вы?! — удивился старик.
— Да, конечно, мы. Коммунисты еще не сошли с ума, чтобы таскать для нас каштаны из огня.
Он прилег, опираясь на локоть, и смахнул с рукава муравья.
— Что ж, вы не могли найти никого побогаче? — все еще недоумевая, спросил старик.
— Нам нужны именно бедняки. Их-то мы и должны довести до белого каления, чтобы они взяли ружья и пошли стрелять в большевиков! В этом заключается наша сегодняшняя задача.
— Понимаю! — прошептал Барнаба. Он уже раскаивался, что за минуту до того чуть не принял матерого врага Советской власти за человека, выброшенного из жизни. Геловани видел волнение старика, но продолжал вяло и нудно гудеть, словно повторял тысячу раз сказанные и пересказанные надоевшие ему слова:
— Времена теперь другие, Барнаба! Во время августовского восстания мы были одиноки. А теперь среди коммунистов возникли большие разногласия, настоящий раскол. И правые уклонисты работают на нас. Хочешь ты или нет, чтобы твои земли были тебе возвращены, чтобы в твоем курятнике не шарила чужая рука? Присоединяйся к нам. Ну, что скажешь?
Барнаба слушал затаив дыхание.
Что он мог сказать? Не родство, не добрые дела, не гостеприимство — земля, одна лишь земля была связующим звеном между Барнабой Саганелидзе и другими людьми. Лучшие земли у него отобрали, и он уже не чувствовал себя человеком. Зачах, как чахнет стебелек кукурузы засушливой весной. Любовь к земле нельзя взвесить на весах, измерить аршином; она не подчиняется никаким государственным законам, ибо она пришла в этот мир вместе с человеком.
Тяжелые, шершавые ладони Барнабы день и ночь лелеяли землю — и земля слушалась его, была ему покорна. Вот уж сколько лет он не провел и одной ночи за пиршественным столом, не гонялся за женской юбкой! Наживать богатство — вот в чем была его единственная страсть. И эта страсть запрещала ему предаваться радостям жизни. Каждая ночь неизменно заставала его дома, в постели. За долгие годы посредине его матраца образовалась глубокая впадина, в которой он лежал, как в гробу.
— Дай срок подумать! Так, сразу, я решить не могу. Да и на что вам выживший из ума старик? — нетвердо ответил Барнаба.
— Ты хорошо знаешь деревню. Кто чем занят, о чем думает — все тебе известно. Ну, а нам ничего больше от тебя не надо. А то, видишь, вон — устроили колхоз…
— Противно просыпаться по утрам, так они отравили мне жизнь.
