Сословия умилились и поддержали предложение пана главного бургграфа, тем более что, по слухам, английский дед Яков больше всего благоволил к старшему внуку. Господа депутаты все еще не теряли надежды на проявление родственных чувств и верили, что протестантскую веру в Чехии на произвол судьбы Яков не бросит. Во время голосования над Градом пронеслась недолгая, но бурная гроза, в чем кое-кто усмотрел дурное предзнаменование. Впрочем, тут же и распогодилось.
Когда же паны большой толпой явились покорнейше сообщить отцу и сыну о своем решении, Хайни выказал такое благородство манер и столько разума в речах, что король Фридрих принялся от радости скакать по зале, перейдя от мрачной меланхолии к шутовскому веселью.
Пан Вилим из Роупова, глядя на эти курбеты, так взъярился, что схватил Фридриха за рукав и прошептал ему в ухо:
— Опомнитесь, ваше величество! Ведь вас видят не только наши очи! Негоже на чешском престоле ни плакать, ни плясать!
И вправду, тяжела оказалась чешская корона, но король Фридрих никак не хотел в это поверить.
Целыми днями гонял он зайцев в заповедном лесу у Влтавы и со сворой псов, доставленной из Гейдельберга, травил лис в кршивоклатских лесах. Нынче ночует в брандысском замке, а назавтра — в Кунратицах. Послезавтра распивает вино в подвалах Мельника, а днем позже — в Буштеграде. И повсюду таскал за собой сына, а выезжал всего с одним конюшим, будто в краю царил полный покой и нечего было опасаться.
А в то же самое время королевские войска, стоявшие в Южной Чехии, грозили бунтом, не получив до сих пор ни гроша, один из полков Турна отказался повиноваться пфальцскому уроженцу Зольмсу{79}, королевскому любимцу и новоиспеченному полковнику, ангальтские отряды бунтовали и грабили нижнеавстрийские села, конница земского ополчения готовилась разъехаться по домам в случае неуплаты жалованья в двухнедельный срок, а Жеротинский полк в Штокераве избрал полковником рядового мушкетера, притом еще и католика, объявив, что с сего дня не выпустит ни одной пули по императорским войскам. Когда же к жеротинцам у Зноймо, куда они отошли, прибыл новый полковник пан Павел Каплирж из Сулевиц{80}, а Турн, назначенный фельдмаршалом, велел строить виселицы, им пришлось уступить. Присмирели они еще и потому, что пан Каплирж приказал им построиться в каре и, подъехав на коне, объявил:
— Радуйтесь, други мои, из Праги выехали курьеры с жалованьем за три месяца и двадцатью бочками вина!
Ясное дело, что такое известие встретили восторженными криками.
Все это Фридрих знал. Однако твердил, что вера его крепка, за что господь бог его не покинет. Ни по вечерам, ни даже на охоте Фридрих не расставался с Библией. Звал он и королеву на травлю лис или поохотиться на зайцев и пернатую дичь, но та с некоторых пор стала отказываться. Усевшись за бюро, писала в Гейдельберг свекрови Юлиане и детям, сэру Чемберлену, Бекингему и королю Якову. Извещала их, что чешская земля, благодарение господу, защищена высокими горами, а потому подобна твердыне, однако есть в этой крепости открытые ворота, и перед ними стоят настороже императорские полки и войска Католической лиги. Если бы граф Бюкуа не был так ленив, а упрямством своим не напоминал осла, то давно бы уже напал и разбил чешские войска, которые, вообще-то говоря, никакие и не чешские, а просто стадо разного отребья, набранное по всему свету. Еще интересовалась королева, верно ли, что полк Грея навербован в Хоттон Гарденсе по тюрьмам из грабителей и карманников. А если это правда, то пусть лучше остается он в Англии, потому как подобного воровского сброда в Чехии и без него предостаточно. Просила отца не оставить в беде Пфальц, против которого за Рейном готовится в поход Спинола, ведь в Гейдельберге осталась не только мать Фридриха, Юлиана, при ней живут внук и внучка его британского величества.
Король Фридрих, писала она сэру Чемберлену, уповает на бога и стреляет куропаток, а еще предполагает поохотиться на косуль, которыми изобилуют чешские леса. Но ни вера, ни забавы его не спасут и не остановят ни Максимилиана, ни этого пьяницу, саксонского лютеранина Иоанна Георга. Фридрих заверяет старого лиса Камерариуса, что Максимилиан и Иоганн Георг Саксонский собирают войска у чешских границ, лишь заботясь о своей безопасности. Как будто Фридрих со своими ненадежными солдатами может им чем-то угрожать! Один только Габриэль Бетлен верен чешской короне, а его венгерская конница не бьет баклуши по деревням, но, где только может, беспокоит Бюкуа и казаков, которых послал императору против чехов польский король. Но сэру Томасу, верному другу, вернувшемуся из Индии от Великого Могола{81}, она написала откровенно:
— Если не подоспеет помощь от христиан, я сама призову турка, ибо на этой земле нам с Фердинандом тесно. Или мы, или он!
