Все вокруг клокотало, металось, жило страшной жизнью. Вся жизнь людей, застигнутых в пути, гонимых ветром войны, была у всех на виду. Матери кормили грудью младенцев, дети играли вдоль железнодорожной насыпи, девушки заплетали косы, где-то пели песни, где-то шепотом произносили слова любви, и только старые люди сидели на узлах, грустно вглядываясь в низкое, нависшее осеннее небо.
И все-таки Кузьма Григорьевич не растворился в этом потоке беженцев. Он не пал духом при виде этого народного горя, при виде этих бедствий. Все свои усилия, всю энергию свою он направлял на то, чтобы сберечь, спасти, доставить в целости и сохранности величайшие богатства родного завода — тридцать пять тысяч чертежей. Хорошо, что с ним был Иосиф Андреевич Еременко, человек сдержанный и заботливый, обретавший старого проектировщика.
Поезд, в котором ехал Кузьма Григорьевич, на седьмые сутки дошел до Баку. На этом мытарства Кузьмы Григорьевича не кончились — они только начинались. Огромные потоки грузов скопились в Баку. Они все шли и шли — эшелон за эшелоном — с Украины и Донбасса и упирались в море. Нужно было получить разрешение на погрузку вагона с чертежами на пароход, нужно было добраться до уполномоченного по перевозкам, нужно было убедить его, что грузы, которые везет Кузьма Григорьевич, должны быть спасены. Это было трудное дело. Кузьму Григорьевича оттирали более сильные, молодые люди с широкими плечами и громкими, властными голосами. Они стучали кулаками перед уполномоченным, они выкладывали на стол свои мандаты, они требовали, грозили или вдруг переходили к грубой лести. Этот быстрый переход от угрозы к лести особенно поражал Кузьму Григорьевича… Умеют же люди… так менять голос. Он так не мог. Ни грозить, ни требовать, ни льстить. Поразительно, как быстро уполномоченный по перевозкам разбирался во всем этом и как он, не поддаваясь ни угрозам, ни лести, решительно отказывал одним и давал положительные ответы другим.
— А у вас что? — спросил он Кузьму Григорьевича. — Какие ценности? Люди? Материалы?
Он говорил хриплым голосом, быстро. Он застиг Кузьму Григорьевича врасплох.
— Чертежи, — смутившись, проговорил Кузьма Григорьевич. — Заводские чертежи.
Он стал рыться в пальто и доставать какие-то бумаги, но уполномоченный жестом остановил его.
— Какие ценности?
Кузьма Григорьевич начал подробно рассказывать всю свою историю: о том, как они с Еременко поехали четвертым эшелоном, как вагон повернули со станции Лихая на Баку… Из всего этого рассказа, долгого и подробного, было ясно одно: Кузьма Григорьевич остался один со своим грузом бесценных, как он выразился, чертежей. И тут он впервые на какое-то мгновение усомнился в ценности своих проектов, — таким странным взглядом его окинул молодой человек с усталым лицом. Уполномоченный предложил:
— А что, если мы отправим вас на Урал одного, а все ваши бумаги придержим, они позже пойдут?
Кузьма Григорьевич отрицательно покачал головой.
— Мы и проекты, — сказал он с достоинством, — это одно целое.
— Завтракали? — спросил уполномоченный, доставая из ящика стола бутерброд.
Кузьма Григорьевич поблагодарил: да, утром он завтракал. Уполномоченный взялся за бутерброд. Он держал одну руку на телефоне, точно каждую секунду ждал звонка, и внимательно разглядывал человека с седыми, аккуратно подстриженными усами.
— Одно целое, — проговорил он и, кажется, в первый раз за весь день улыбнулся. — Дайте берег, — сказал он, беря трубку, и, взяв у Кузьмы Григорьевича номер вагона, приказал кому-то по телефону подать этот вагон под погрузку на пароход «Комсомолец».
Тридцать пять тысяч чертежей Кузьмы Григорьевича грузились вместе с ценностями Ростовского банка. Матросы, грузившие комоды с чертежами, клали один комод на другой, обхватывали их цепью и, точно это был картофель, спокойно и равнодушно опускали в трюм. Кузьма Григорьевич не мог видеть этого грубого обращения с чертежами. Для матросов это был груз. Только груз. А для Кузьмы Григорьевича в этих ящиках и комодах с проектами была вся его жизнь. От грубого обращения с грузом один из комодов раскрылся, и полетели чертежи. Когда старик увидел летевшие в воздух связки драгоценных бумаг, он так горестно вскрикнул, что обратил на себя всеобщее внимание. Матросы в серых брезентовых робах и старпом — маленький, коротконогий, с бычьей шеей, командовавший погрузкой — с удивлением взглянули на метавшегося по берегу худенького старичка. Он прижимал к груди чертежи и тонким голосом взывал к матросам:
— Боже мой, что вы делаете!
Матросы со всех ног кинулись подбирать разлетавшиеся бумаги, только бы утешить этого странного человека с обнаженной седой головой. Бережно поддерживая с двух сторон, они провели его по трапу на пароход. Вступив на палубу, Кузьма Григорьевич кинулся к трюму — посмотреть, в каком положении находится его груз. Тут ему снова пришлось пережить несколько тревожных минут. Ящики и комоды с чертежами лежали вперемежку с бочками с сельдью и мешками с солью. Какое ужасное соседство!.. Старпом, живой и юркий моряк, успокоил его.
