После отъезда семьи дом, в котором жил Кузьма Григорьевич, сразу принял другой вид. Двери были распахнуты, в комнатах всюду валялись обрывки бумаг, в столовой на столе лежал забытый дочерью темно-синий шарф, на выцветших обоях выделялись пятна — там еще вчера висели семейные фотографии, жена увезла их с собой. Эти пустые стены разоренного гнезда удручали своим видом. Она все помнила, его жена, и все приготовила: хлеб, сушеные фрукты, сухари и даже стопочку носовых платков и табак. Все это было аккуратно завернуто и сложено. И вещи, которые нужны ему в дороге, были приготовлены: пальто, валенки, шапка. Они еще пахли нафталином. Кузьма Григорьевич стал выбирать книги, которые он решил взять из своей обширной библиотеки. Он собирал ее годами, эту библиотеку, главным образом технические книги. Он отложил «Курс паровых машин», объемистый том графостатики, том «Конструирование и расчеты», девять томов «Детали машин». Отобранные книги он вложил в мешки, которые с трудом поднял.
Зашел старик архивариус Шерудилло, и, взвалив на плечи мешки с книгами, вещами, едой, они пошли на завод. По дороге Кузьма Григорьевич вспомнил, что оставил двери в сад открытыми. Он хотел было вернуться, чтобы закрыть двери и окна, но подумал и махнул рукой: открытые двери или закрытые, какое это теперь имеет значение? Архивариус с трудом поспевал за быстро шагавшим начальником проектного отдела. К Кузьме Григорьевичу вернулась его обычная энергия. Когда они пришли в проектный отдел, он почувствовал себя совсем хорошо. Вот его истинный дом. Эти комнаты со шкафами, комодами, стеллажами, на которых лежали тысячи и тысячи чертежей. Храм технической мысли… Нужно было укладываться. Но никого из сослуживцев, как называл Кузьма Григорьевич чертежников, на месте не было. Это удивило его. Где же они? Шерудилло сказал, что по заводу прошел слух — будут выдавать зарплату, и чертежники, наверно, кинулись в расчетный отдел. Телефон, на счастье, еще работал, и Кузьма Григорьевич созвонился с начальником транспортного отдела и потребовал, чтобы к утру был подан вагон поближе к проектному отделу. Ему выделили пульмановский вагон с высокими бортами. Он позвонил в отдел капитального строительства, какому-то Фаддеичу — всюду у него были старички приятели, — и быстро сговорился с Фаддеичем, чтобы к утру вагон был покрыт этернитовой крышей и, если удастся, чтобы соорудили печку.
Всю ночь начальник отдела, архивариус и чертежники трудились в поте лица, укладывая чертежи. Тридцать пять тысяч чертежей! Тут были и его собственные, Кузьмы Григорьевича, чертежи. Вся жизнь была здесь — начиная с того дня, когда сорок лет назад он впервые вошел в проектный зал и сел за чертежный стол. Он был сначала чертежником, переводил на кальку, копировал чужие мысли, чужое творчество, потом стал чертежником-конструктором, постепенно овладевая искусством проектировки. Потом он уже сам творил, создавал проекты. Англичане, французы, бельгийцы — все эти приезжавшие из-за моря иностранные проектировщики, во всем секретничавшие и продававшие свои секреты за деньги, приходили и уходили. А он, русский практик, скромный и тихий человек, оставался бессменно на своем посту, влюбленный в свое проектное дело, в котором он видел подлинное искусство.
Перед рассветом Кузьма Григорьевич и Шерудилло прилегли на ящики отдохнуть. Сквозь щели в затемненных окнах пробивалась заря. Архивариус встал и потихоньку, чтобы не разбудить начальника, поднял шторы и раскрыл окна. Чертежники стали выносить и грузить комоды с чертежами. Настала минута, когда старики Кузьма Григорьевич и Шерудилло остались вдвоем в опустевшем проектном зале. Они на миг присели, и вдруг Шерудилло, седой старичок, припал к плечу своего начальника и друга и горестно заплакал. Стены проектного зала были голые.
Пульмановский вагон, в котором уезжал Кузьма Григорьевич, был хорошо оборудован, он имел этернитовую крышу и даже железную печку на случай холодов: ведь ехали на Урал… Об этом позаботился работник отдела капитального строительства Иосиф Андреевич Еременко, верный товарищ, с которым Кузьма Григорьевич делил все трудности долгой дороги.
Четвертый эшелон должен был пойти на Урал через Волгу. Ночью на станции Лихая эшелон повернули на другой путь, в сторону Кавказа. Все пути к Волге были забиты. Многие покинули вагоны, решив пробиваться ближайшим путем на Урал. Кузьма Григорьевич и Еременко остались в своем пульмановском вагоне с тридцатью пятью тысячами чертежей, которые они не считали возможным бросить на произвол судьбы. Еременко был пожилой человек, но Кузьма Григорьевич звал сто нежно, как сына, — Иося.
Поезд шел рывками — пройдет с десяток километров и долго стоит в степи.
