— Рецепт шихты, — смутившись, сказал он…
Андреев остался один. Задумавшись, он долго смотрел в раскрытое окно. И вдруг раздался пронзительный и сильный свисток, и откуда-то из-за темных громад прокатного цеха вышел и, медленно набирая скорость, прошел паровоз. Он шел по заводским путям и давал один свисток за другим. Павел Васильевич вздрогнул. Отчего этот паровоз так пронзительно верещит? И тотчас со всех сторон, как бы отзываясь первому паровозу, послышались новые и новые страшные свистки. И Андреев сразу понял: ведь это общий сигнал оставить завод. Он сам приказал это сделать.
Старые и молодые заводские паровозы, черные, прокопченные, низкорослые, юркие, — они честно служили своему заводу, тянули ковши с горячим литьем, возили в пульманах руду, кокс, стальные отливки. Были среди них старики работяги, певшие низкими и глухими голосами, солидно, протяжно, и молодые, не успевшие прокоптиться, сверкающие свежей зеленой краской, — эти заливались дерзко-веселыми, короткими свистками. И вдруг стало тихо. Паровозы замолчали в одно время, и только слышно было их тяжелое дыхание, — они молча покидали свой завод, гремя на стыках рельсов, окутанные клубами черного дыма.
Андреев слушал медленно замирающие звуки паровозных гудков, и ему казалось: вот оборвется этот тонкий звук и вместе с ним оборвется что-то в его душе. Кто-то за его спиной сказал:
— Павел Васильевич, пора.
Он быстро отошел от окна. Да, пора…
Он свернул в трубку эскизный план завода. На стене осталось пятно. Пропустив вперед товарищей, он остановился в дверях, потом кинулся обратно к окну — хотелось одним взглядом охватить завод. И молча, боясь шевельнуться, он смотрел на заводские крыши, блестевшие от дождя, на доменные печи: над ними уже не вился голубой дымок. Они задыхались и медленно умирали, так же как умирали мартеновские, — в чреве этих мощных печей медленно остывал металл, наглухо забивая все выходы. Семьдесят лет создавался завод — эти прекрасные доменные и мартеновские печи, эти прокатные станы, эти воздуходувные машины. И вот нужно было поднять руку и на эти печи, и на весь завод, в который вложено столько человеческой мысли, вся история которого охватывала жизнь многих поколений, чья жизнь — это твоя и моя жизнь…
В какие-то считанные минуты все это будет взорвано, выведено из строя, чтобы ни одного грамма живого металла не досталось врагу.
Ясиноватское шоссе было забито машинами, тележками, подводами, детскими колясками. Люди молча шли и ехали, заполняя дорогу тяжелой, плотной массой. Андреев всю дорогу молчал. Все молчали. На седьмом километре он остановил медленно двигавшуюся машину. Он взобрался на ближайший холм, чтобы еще раз, может быть, в последний раз, взглянуть на город, на свой завод. Отсюда, с холмов, хорошо виден был город. Иногда в просветах между тучами мелькали огни, слышались глухие удары. Взрывы следовали один за другим. Густые клубы дыма медленно вздымались над заводами, над городом. Это взрывали коксохимические заводы, бензол и смола давали такой черный густой дым. Земля вздрагивала и как бы оседала под ногами. Глухие взрывы отзывались в сердце. Страшно было смотреть на эту серую мглу, повисшую над городом, слушать эти раскаты взрывов; страшно было, стоя в грязи под дождем, смотреть на далекий завод, который остался там один, пустой, полумертвый.
Четвертым эшелоном уезжал на восток начальник проектного отдела завода Кузьма Григорьевич Могилевский. Он должен был вывезти заводской архив — чертежи, геодезические инструменты, планшеты, рисующие лицо завода, по существу всю техническую историю завода, воплощенную на ватманах и кальке.
Утром 7 октября Андреев вызвал Кузьму Григорьевича и поставил перед ним эту задачу — любой ценой вывезти все проектное хозяйство.
И повторил:
— Понимаете, Кузьма Григорьевич, любой ценой…
Кузьма Григорьевич спросил:
— Куда вывозить?
И Павел Васильевич не сразу ответил. Он осунулся за эти дни, глаза его смотрели устало.
— Куда? — спросил он и вышел из-за стола. — Куда? — сказал он и подвел начальника проектного отдела к карте. — На Урал, на Серовский металлургический завод.
Оба они как инженеры хорошо понимали всю важность этого мероприятия: вывезти проекты — значит вывезти технический мозг завода. Они избегали говорить такие слова, как «немец», «отступление». Об этом тяжело было думать, не то что сказать.
В полдень Кузьма Григорьевич проводил свою семью — жену и дочь. Они уезжали с третьим эшелоном.
Как только поезд тронулся, Кузьма Григорьевич облегченно вздохнул: семья, слава богу, уехала, теперь задание Павла Васильевича можно выполнять со спокойной душой.
