Егоров попросил Рыбникова прочесть ему эти стихи. Зная, что Егоров стихов недолюбливает, Рыбников читал их без всякого выражения, страшно унылым голосом. Стихи имели такие строки: «Может быть, такой вот городок в блиндажах солдатам нашим снился». Стихи неожиданно понравились Егорову.
— Может быть, — согласился секретарь райкома, — вполне возможная вещь.
Он далее предложил дать шапкой эти стихи: «Может быть, такой вот городок в блиндажах солдатам нашим снился». Он взял из рук Рыбникова газетную полосу.
— К черту обязательную регистрацию собак! — сказал он, имея в виду объявление райисполкома, которое Рыбников заверстал на первой полосе. — К черту собак!
Он потребовал от Рыбникова, чтобы тот, несмотря на поздний час, посвятил всю первую страницу лекции Андрея Легостаева на шахте.
— Это сейчас главное, — сказал он Рыбникову. — Если вы не хотите быть в хвосте событий, перестраивайтесь сейчас же, на ходу. Наша районная партийная организация — я даю вам в этом слово, товарищ Рыбников, — поднимет на щит этого беспартийного большевика, обладающего живой творческой искоркой. И на вашем месте я бы дал «шапкой» слова Легостаева, обращенные к его товарищам — врубмашинистам: «Друзи, перемога не приде сама».
— Эх, товарищ Егоров… — Рыбников потрясал маленьким, в несколько ладоней, листом своей газеты. — Дайте мне площадь, и я бы так развернулся. Так развернулся!..
— Какой у вас был плацдарм на Днепре, когда ваша дивизия форсировала реку?
Рыбников ответил, что плацдарм был маленький, пятачок земли, который насквозь простреливался.
— И все-таки вы зацепились за этот пятачок? — проговорил Егоров.
— Да еще как!.. Взвод, рота, полк, а там и вся дивизия сделали бросок через Днепр, имея этот маленький плацдарм.
Егоров посоветовал ему:
— Поднимайте людей. Жизнь, товарищ редактор, шагает быстрыми шагами. Если вы хотите, чтобы она двигалась еще быстрее, толкайте ее вперед.
Он держал в руках газетный лист и чему-то улыбался. Встрепенувшись, сказал:
— Так вы говорите, что Илларион Яковлевич с полдороги повернул обратно на шахту? И пешком пошел?.. Это хорошо! Это очень хорошо. Ему полезно пройтись пешком. Лишний жирок сбросит.
Доклад врубмашиниста Легостаева на бюро райкома партии был одним из звеньев общего плана борьбы за использование мощностей.
Открывая заседание, Василий Степанович коротко сказал, что бюро райкома решило послушать рассказ товарища Легостаева о его работе, а затем обменяться мнениями, каким образом организовать социалистическое соревнование машинистов врубовых машин.
Затем он предоставил слово Легостаеву.
Легостаев долго молчал. Он посмотрел на парторга Мещерякова, на начальника участка Страшко, на Приходько, на меня.
— Как я работаю? — медленно сказал он.
Желая помочь ему, Егоров вынул из своей записной книжки листок и положил его перед Легостаевым.
— Это ваша схема движения врубовой машины?
Да, это был его рисунок. Он удивился. Как он попал к Егорову, этот листок? Он посмотрел на меня, и я кивнул ему головой: «Да, это я дал ваш рисунок Егорову». Легостаев взял листок в руки и словно перенесся в свою лаву.
— Машина моя очень хорошая, — сказал он, — сильная. Присмотрелся я к машине и увидел, что многое еще можно сделать, чтобы поднять ее производительность. И решили мы со Страшко увеличить рабочую скорость хода машины, удлинить бар на врубовке. Благодаря этому мы увеличили площадь подрубаемого пласта.
Егоров медленным движением привстал из-за стола и прислонился к стене, согнув в коленке больную, опухшую ногу. Лицо его просияло, когда он услышал слова Легостаева.
Легостаев говорил о машине с огромным уважением. По его словам, все дело заключается в том, чтобы умело подойти к машине, учитывая при этом не только ее силу, но и всю обстановку в лаве. Он расчленял свою работу на отдельные составные элементы. Все в работе врубмашиниста важно. Все влияет на конечный результат труда. И то, как перед зарубкой осмотреть машину, как смазать ее, как менять зубки вовремя… Он, Легостаев, воочию убедился, что как бы хорошо ни работал отдельный врубмашинист, общий успех работы лавы, всей шахты зависит от труда навалоотбойщиков, бутчиков, бурильщиков, слесарей.
Егоров спросил у начальника участка Страшко, легко ли ему работать с Легостаевым. Страшко замялся.
— И легко, и трудно, — ответил он.
— Вот именно — трудно! — В том, что с Легостаевым легко работать, Василий Степанович не сомневался. Он спросил: — А почему трудно?
Страшко ответил:
— Требовательный очень Легостаев. Дай ему дорогу!
— Зубастый? — спросил Приходько.
— Зубастый…
— Зубастый, — сказал Егоров. — И это хорошо. Да, да, вы должны быть зубастыми, потому что вы думаете не столько о себе, сколько о том, чтобы дать стране больше угля. Зубастый, — повторил он.
Тут вступил в разговор Панченко. Он повел массивными плечами и весело, в тон Егорову, басом, сказал:
— Надо — и вы берете в работу начальника участка…
— Надо, — подхватил Приходько и в тон Панченко сказал: — И вы берете в работу управляющего трестом.
Я взглянул на Легостаева. Он не спускал глаз с Егорова.
