Пятунин задумался. Он-то хорошо понимал, что может последовать за его ответом. Ведь если скажет, что шахта имеет солидный жирок, то еще могут накинуть план. Он посмотрел на Иллариона Яковлевича, своего старого друга, и мне казалось, что он хотел ему сказать: «Илларион Яковлевич, вы ведь прекрасно знаете, что я, собственно, даю добычу на одном участке, что у меня низка производительность на других участках и что коэффициент использования мощностей у меня, конечно, низкий… Но вы ведь прекрасно знаете, Илларион Яковлевич, что если вам нужно для очередной сводки суточной или месячной добычи в комбинат покрыть недостающий процент, то я, Пятунин, всегда пойду вам навстречу и этот процент вам дам, чего бы это мне ни стоило. А уж как я дам этот процент, об этом знаем только я да вы…»
— По-хорошему? — вдруг спросил он, обращаясь к Иллариону Яковлевичу. И этот его вопрос можно было так истолковать: «А план ты мне не накинешь, если я скажу правду?»
— По-хорошему, — сердито бросил Панченко.
— Кое-какой жирок имеется, — осторожно заметил Пятунин. — Так сказать, для маневра.
И тут вступил в бой Василий Степанович. Он не стал дожидаться конца заседания, чтобы в заключительном слове задеть Пятунина.
Он решил тут же, в ходе заседания, перейти в наступление и нанести Пятунину сильный удар. По существу он наносил удар не только Пятунину, а тому гнилому стилю работы на шахтах, с которым примирился Илларион Яковлевич Панченко.
— Вот вам его стратегия и тактика, — сказал Егоров, показывая на Пятунина. — Гнилая стратегия и гнилая тактика. Приберечь жирок, а по существу недодавать государству сотни и сотни тонн угля.
Все мы с особенным интересом ждали выступления Панченко.
— Герасим Иванович прав, — сказал Панченко, — душа — это действительно великий фактор. Легостаев работает на врубовой машине отечественной марки. Хорошая машина. Но как ни велики ее запасы мощности, главное — это человек. Легостаев имеет запас творческой мощности. Это человек максимальных планов, знающий цену цикличности. Цикл требует аккуратной, культурной работы от всех и от каждого. Ведь говорят же рабочие, что при цикле легче работать: каждый знает свое место и действие. В борьбе за цикл мобилизуется общественное мнение рабочих. Люди материально заинтересованы в цикловании. Сами рабочие чутко реагируют на всякое проявление отсталости, любят и ценят тех людей, для которых весь смысл жизни в честном, самоотверженном труде. А у тебя, — Илларион Яковлевич повернулся лицом к своему другу, — у тебя, товарищ Пятунин, в лавах о цикле и не слыхали. Существует выражение: уголь чулком идет. Идет хорошо, только успевай выдавать его на-гора. Но уголь сам не пойдет: его нужно суметь взять. Учтите особенность нашей работы: человек каждый день начинает как бы на новом месте. Он должен изучать фронт работ, приспосабливаться и побеждать капризы природы. И чем умнее человек обживает свой фронт, тем успешней он работает. Сама природа в конце концов не терпит штурмовщины и партизанщины. Нам не нужны «дни повышенной добычи»… Они не достигают цели: взлеты и падения только лихорадят людей, калечат механизмы.
При этих его словах Василий Степанович переглянулся с Приходько и оживился.
— Исполнительность, — говорил Панченко, — высокое качество в работнике. Всюду, а тем паче в горном искусстве, требуется умение быть исполнительным. Главный инженер должен быть уверен в том, что его приказ будет в точности исполнен. Начальник лавы должен быть уверен в исполнительности горного мастера, а тот в свою очередь — в четкой исполнительности своих рабочих.
Бывает так: иной работник в ответ на приказание ответит автоматически: «Будет исполнено!» Но говорит он эти слова таким тоном, что становится ясно: дело явно будет провалено; у человека нет уверенности и ясности. Но, вместо того, чтобы еще и еще раз переспросить, дабы хорошенько усвоить суть задания, такой работник предпочитает отделываться общей фразой: «Будет исполнено». И произносит это с какой-то подчеркнутой бодростью и лихостью, этаким басом или тенором… Но оглушительный бас или тенор, товарищ Пятунин, дела не спасет. Вообще говоря, басом или тенором много не возьмешь. Вернее, ничего не возьмешь.
— Совершенно верно, — вежливо заметил Егоров.
