Его позвали к телефону, и разговор, на мое счастье, оборвался. Но я ничего не забыл из этого разговора. Дело ведь не только в этих каменных бабах, а в чем-то большем. «Руки не доходят». Это ведь классическая формула, которой прикрывается многое — и бездеятельность, и безынициативность. Когда человек копошится только на своей пяди земли, он не всегда может понять и осмыслить, что происходит вокруг. И бывает у такого работника так, что шахта сама по себе, район сам по себе, область сама по себе, весь мир сам по себе, а я сам по себе. А нужно вот так, — Василий Степанович сцепил пальцы рук, показывая, как нужно жить и работать, — вот так: я, моя шахта, мой район, моя область, моя страна, — весь мир!
Я вспомнил: вот так Легостаев сжимал пальцы рук, когда говорил о дороге в лаве.
— Нужно, — Егоров тронул страницы тургеневских «Певцов», — петь с душою. А скажите, как ваш Легостаев поживает? Имейте в виду, его нужно двигать, шевелить!
Вечером я получил записку от Егорова:
«Вам придется поехать на «Девятую» к Легостаеву, а оттуда с ним к Пятунину. Надо организовать лекцию Легостаева о скоростном методе работы на врубовой машине…»
Слово «организовать» было подчеркнуто.
С внешней стороны у Пятунина все будто обстояло благополучно. Его считали знающим горным инженером, или, вернее, хозяйственником, репутацию он имел хорошую. «Пятунин умеет давать добычу». Он давал добычу, мало заботясь о горноподготовительных работах, мало внедряя механизацию.
Он очень любил вспоминать старые, двухлетней давности, дела. Он тогда действительно многое сделал. Но воспоминания о прошлом без взгляда в будущее вещь опасная.
Я слышал, как он однажды в райкоме сказал своим нежным тенорком:
— Когда я приехал из Караганды на шахту…
И дальше, наверное, последовал бы его обычный рассказ о том, что он начинал восстановительные работы в тяжелых условиях — он любил говорить — с нуля. Но Приходько вдруг запел грубым голосом:
— Старая песня, товарищ Пятунин, — вступил в разговор Егоров. — Вы бы что-нибудь поновее спели. Ну, например: «Когда я добился, что все мои лавы стали цикловаться…»
Пятунин обиделся. Он стал ссылаться на объективные причины, на то, что ему не хватает энергии, моторов, троса, рабочей силы и что если бы ему все это дали в достаточном количестве, то он, Пятунин, давал бы полтора, а может быть, и два цикла в сутки.
— Если, если… — тихонько вздохнул Егоров. — Вся наша жизнь, товарищ Пятунин, выстлана этими вашими «если». Если бы все делалось само собой, если бы не нужно было думать, драться, добывать материалы, организовывать людей, налаживать порядок, тогда мы с вами никому не нужны были бы, тогда шахты сами бы собой цикловались!..
Я отошел уже километра три, когда меня догнала машина Панченко. Илларион Яковлевич предупредительно открыл дверцу:
— Садись, пехота…
Спросил, куда я направляюсь. Я ответил, что сначала мне надо на «Девятую», за Легостаевым, а оттуда к Пятунину.
— Ну, нам по дороге!
Очень долго Панченко молчал. Вдруг он заворочался.
— Чудесно! — сказал он.
Я улыбнулся, услышав любимое слово Василия Степановича.
— «Чудесно»! — сердито повторил Панченко. — Я же ему предлагал: давайте, говорю, Василий Степанович, разработаем спокойно и хорошо весь комплекс мероприятий по использованию мощностей. Потом обсудим на активе, что и как… «Чудесно! — говорит. — Вы разработаете комплекс технических мероприятий, а мы завернем дело с соревнованием, поспорим, и дело на лад пойдет. Нельзя нам тихо жить».
— Колючий он человек, — продолжал жаловаться Панченко, — ваш командир полка. Это же его затея — послать Легостаева с лекцией на шахту к Пятунину. Поднять там людей. Взбудоражить их. Я же не против этого. Я лично не против самокритики. Упаси бог! Я всей душой…
Я посмотрел на его грузную фигуру, на его могучие плечи и засмеялся: он жаловался, как ребенок.
— Но скажу вам как хозяйственник. Нужно технически все обеспечить, а потом уже раздувать искру. Эх, завидую я вам, пропагандистам. Чистое у вас дело, благородное! Сеете разумное, доброе, вечное. А каково нам, хозяйственникам? Только и знаешь, что суточные сводки добычи!
Долго он еще сетовал на свою судьбу… Мы подъехали к дому Андрея Легостаева. Жена Легостаева высунулась в окно и сказала с улыбкой:
— Вин вже поихав к сусидам и справу свою захватил с собою — куртку, штаны та лампу.
Пятунину пришлось сделать то, что предложил Легостаев, — повести гостей в лаву.
— Прелестно! — сказал он бодрым тенорком, хотя в его планы не входило показывать гостям запущенную, искривленную лаву.
Я думаю, что Егоров отчетливо предвидел, что́ будет на лекции Легостаева. Он знал, что Панченко дружит с Пятуниным. Когда-то Панченко был завшахтой, а Пятунин у него начальником участка. Егоров знал, что управляющему будет не так-то легко ссориться со старым другом. А ссориться надо было.
