События, о которых рассказывается в «Мятеже», происходили в двадцатом году; между ними и этой весенней ночью на станции Грязи пролегло всего лишь десять лет.
Я лежал, закинув руки за голову, пытался заснуть, но сон почему-то не шел; картины мятежа в далеком Семиречье одна за другой проходили передо мной… А тут, можно сказать, в двух шагах от меня, на жесткой скамье с деревянной узорной спинкой, расположился на ночлег и мирно попыхивает огоньком папироски живой соратник Фурманова по Семиречью, мой товарищ по «Правде», разъездной корреспондент Колосов. Трудно было представить себе, что вот этот тишайший товарищ, Алексей Иванович Колосов, которого редко когда увидишь в Москве, в редакции, потому что большую часть года он проводит в разъездах, что этот Колосов, в старом, видавшем виды плаще, грубых башмаках и сатиновой рубашке, всегда, казалось, терявшийся в шумной и гулкой газетной братии, — что именно он и есть тот самый Алеша Колосов, активный участник исторических событий, о которых так страстно рассказывалось в «Мятеже».
«Нельзя забыть, — снова и снова читаю я у Фурманова, — и про Алешу Колосова, — он был едва ли не самым юным из всех. Мы любили его за чуткую отзывчивость, свежую искренность, за горячий нрав и ясную голову: он пожалуй что на следующий день по приезде сел писать нечто вроде «популярной политической экономии»…»
Эти строки Дмитрий Фурманов писал три-четыре года спустя после семиреченских событий. И как дошел, думаю я, до «популярной политической экономии», так, наверное, заулыбался, вспомнил, окликнул Колосова: «Алеша, написал ли?» И продолжал о Колосове:
«Потом он создал отличные партийные курсы и руководил ими до самых трудных дней, до мятежа, да и после того — не сразу выбрался из Семиречья».
Я тихо позвал разъездного корреспондента:
— Алеша! Написал ли обещанное?
— Чего — написал? — так же тихо сказал Колосов.
— Да вот то, что Фурманову обещал… политэкономию?
— Который год пишу ее, — сердито проговорил Колосов. — В газете ее пишу, в газете!
В ночь мятежа Фурманов дал Колосову задание:
«Алеша, ты несись в партийную школу и, вооруженную, приводи сюда».
Я продолжал допытываться у разъездного корреспондента:
— Привел ее, партшколу?
— Привел, — коротко сказал Колосов.
А в самой крепости, когда начался митинг и Фурманов взобрался на телегу, откуда держал речь перед бурно кипевшей, мятежной массой, — снова Колосов с комиссаром.
«Алеша Колосов привел партийную школу и кольцом построил ее вокруг телеги. Таким образом, ближние ряды были из своих».
Я смотрел, как говорится, во все глаза на нашего разъездного правдиста. Я был моложе Алеши Колосова и, как многие в мои годы, «богу молился» на участников гражданской войны. Вот — люди!..
Колосов приподнялся, распахнул окно, закурил, потом сказал тихо, словно оправдываясь:
— Диво ли, что так бурлило… Время, время-то какое было! Хошь не хошь, а будь смелым…
Запомнился его жест: пятерней захватит русые, с седым подбоем волосы и медленно отведет косую прядь с широкого лба.
Он, кажется, все готов был переложить на время: оно, мол, лепило характеры, — например, фурмановский.
Тут он взял у меня книгу, не спеша стал листать ее; я думал — себя ищет, а он, оказывается, разговор одного мужика искал, того, что в споре с Фурмановым-комиссаром так о земле сказал:
«Она тебя, матушка, дугой перегнет, а когда перегнет, тогда и накормит».
Фурманов в «Мятеже» несколько раз возвращается к Колосову. И вот на что я невольно обратил внимание: всех своих военных товарищей Фурманов называет по фамилии, а нашего разъездного корреспондента с милой и суровой нежностью — Алешей, Алешей Колосовым. Мы в редакции только изредка и то главным образом в присутствии чужих, незнакомых обращались к Колосову по имени-отчеству — Алексей Иванович; обычно же мы звали его с почтительной нежностью, с любовью Алешей Колосовым.
Заснул я, так и не успев в ту ночь узнать всех подробностей Алешиной мятежной жизни в Сызрани и на Туркестанском фронте. Утром мы разъехались: он — в Москву, с материалом о колхозе «XII Октябрь», а я — в Царицын, на Тракторный.
