«Самара, янв. 20 года.
Дорогим родным — привет!
Ваше семимесячное молчание меня очень и очень беспокоит. Не знаю — получили ли посланные мною шесть тысяч. Через неделю посылаю еще. Я не имею представления о том, как Вы живете, каково здоровье папы и мамы, что теперь делает Сима, где Алексанус, в чем заключается работа Лиды и Веры?.. Но хуже всего — это то, что отъезд нашего штаба в Ташкент (а это будет через две недели) оторвет меня от Вас…
Во всяком случае, буду ждать Вашего письма по адресу: Ташкент, Политпросвет Туркест. фронта.
У меня по-прежнему много работы. Условия жизни сравнительно хороши. Очень интересует поездка в Туркестан. С другой стороны, хотелось бы побывать у Вас, побаловать Вас кое-какими подарками, пожить безмятежной, тихой тазнеевской жизнью. Часто вспоминается наш домик, затерявшийся в снегах и снежных овинах, с маленьким огоньком в окнах…
Кончаю писать. Думаю, что в конце мая буду в Тазнееве. Пишите!
В Тазнеево, как и в Сызрань, он больше не возвращался. Как тысячи и тысячи других, он не знал, куда завтра забросит его судьба — алый путь, в какую часть света направит.
В январе двадцать первого Дмитрий Фурманов записал в дневнике:
«Помню, я очень мало писал о Семиречье и его красотах, когда созерцал эти красоты непосредственно и воочию.
В одной своей краткой записке я так и говорил: «Да, не записываю, не хочется, видно, я не художник».
А теперь жалею. И хочется мысленно возвратиться мне к дикой красоте Семиречья. Ехали туда как ссыльные. Помню эти сборы, эту торопливость, эти неясные предчувствия чего-то тяжелого, что нас ожидало в Семиречье. Со мною отправлялась туда целая группа любимых и уважаемых товарищей: Полеес, Муратов, Альтшуллер, Колосов, Никитченко — все дорогие, дорогие имена».
После Семиречья жизнь разметала политдрузей. Колосов вслед за его старшим товарищем, комиссаром Фурмановым, двинул из Туркестана «в белокаменную и в алую, гордую и благородную, героическую и вечно бьющую ключом жизни — Москву!». Было это в двадцать третьем.
Тонкий, невысокий, с лицом, опаленным туркестанским солнцем, в аккуратной солдатской гимнастерке, Колосов появился в Москве, в редакции журнала «Путь МОПРа».
Для русских большевиков всегда были святы лозунги пролетарского интернационализма; созданная в СССР организация помощи жертвам капиталистической реакции охватила всю страну. Колосов жил этой темой — темой интернационального братства рабочих людей. Сотоварищ Алеши по редакции Г. М. Гейлер в письме ко мне рассказывал, как старый, седой П. Н. Лепешинский, редактировавший журнал «Путь МОПРа», читая колосовский очерк «Мирское дело», горячо заинтересовался автором: кто он, этот Ал. Колосов, откуда пришел к нам с таким опытом жизни, с таким буйством красок, с пламенной любовью к безвестным борцам революции?
Гейлер мог в самых кратких чертах обрисовать облик Ал. Колосова:
— С Фурмановым он работал, Пантелеймон Николаевич…
Лепешинский еще больше заинтересовался. Совсем недавно через руки Лепешинского в Истпарте проходила рукопись Дмитрия Фурманова — «Чапаев».
(Дмитрий Фурманов в дневнике — январь 1923 года — записал свою встречу и разговор с Лепешинским:
