И как же поразило его спокойствие одного молодого автора, вернее — не спокойствие, а холодное равнодушие, с каким тот встретил свою первую напечатанную в газете вещь. Дело ведь не в размере — десять строк, одна колонка или «подвал». Важно, что тебя в первый раз представили народу, дали возможность завязать знакомство с читателем.
— Гляди-ка, — говорил Колосов с удивлением, — напечатали молодца в большой прессе, а он — хоть бы что, никакого волнения!
И тут Алеша стал вспоминать одного знакомого, как он сказал, комиссара — комиссара Двадцать пятой дивизии; тот, когда впервые увидел своего «Чапаева» в наборе, то прискакал домой и давай откалывать вприсядку…
Вносил Колосов в свои очерки и рассказы удивительно живую, острую тональность; о самых серьезных вещах он умел говорить с веселой насмешкой или едкой иронией, создавая на малой газетной «площади» характеры и типы.
Я часто задумывался над этим его умением, вернее, мастерством. Вот Колосов ведет свой рассказ как будто по обычным газетным рельсам и вдруг в какое-то мгновение сходит с заданного, привычного и открывает в обычном — необычное. Он любил записывать, стенографировать, как он говорил, разговоры крестьян. Есть у Колосова рассказ, который начинается с деловой телефонограммы спецкора в редакцию («Дело о Кузьме Ветелкине»):
«Редакция «Правды», сельскохозяйственный отдел. Жалоба дьяконовских колхозников на заведующего молочной фермой и председателя по ликвидации бескоровности К. И. Ветелкина подтвердилась. В расследовании жалобы участвовали второй секретарь райкома партии и заведующий земельным отделом. Ветелкин с работы снят. Передаю корреспонденцию об общеколхозном собрании…»
Деловито звучат эти слова телефонограммы: «Передаю корреспонденцию…» И далее следует отчет о колхозном собрании, колосовский отчет, в котором деловое, критически острое вдруг заиграло сильными красками жизни.
Алексей прибегает к излюбленному приему: он записывает выступление — исповедь самого Ветелкина, реплики, ход прений. Но вот как под пером художника возникает характер Ветелкина — человека, давно оторвавшегося от масс, забывшего об их нуждах и прибегающего к туманным, бюрократическим оборотам речи.
Собрание требует: «Пускай он сперва скажет, как ферму пропил». Но так как он считал, верно, невыгодным, — пишет Колосов, — докладывать о нынешней своей работе, то начал издалека, чуть не со своего отрочества… Порой казалось, что речь идет не о нем, пройдохе, запивашке и хвастуне, а о каком-то дельном, энергичном, даже выдающемся товарище.
Ветелкин говорил:
— А потом я был послатый в двадцать четвертый полк. Командир у нас был товарищ Греков, а комиссар товарищ Андрей Емельянов, матрос Черноморского флота. Тут довелося повоевать, чтобы не ошибиться, до самой до даты марта месяца, когда за городом Белебеем мы получили приказ идти в наступление и прорвать фронт…
— Давай, товарищ Ветелкин, более конкретно, — прервал его председатель.
— К этому я еще, бессомненно, подойду, — учтиво возразил Ветелкин. — Но на данном ответственном собрании присутствует секретарь райкома нашей партии товарищ Медведев, и также товарищ Черемухин, и еще некоторые, и считаю своим прямым долгом раскрыть, бессомненно, весь циркуль своей жизни…
Рассказывая о первоначальной колхозной поре, о лютовавших тогда кулаках, о тех годах, которые прожил он тут, в Дьяконове, на глазах всех этих людей, Ветелкин стал искать слова особо мутные, сбивающие колхозника с толку.
— И тут, — говорил он, — я нажал на кнопку. Нажал я на кнопку, и результаты налицо.
— На какую? — спрашивал секретарь райкома. — На какую кнопку-то?
— Определение лица, — отвечал Ветелкин.
Колосов достигал этим как будто таким простым (стенограмма!) приемом поразительного результата: зримым становился Ветелкин, «запивашка, хвастун», годами глумившийся над людьми, руководивший «путем нажатия кнопки».
Верстальщики и метранпажи «Правды», обычно беспощадные и суровые к авторам, как правило, веселели, когда склонялись с шилом в руке над «подвалом» Колосова, выискивая для него три, пять, десять лишних строк на полосе.
В редакции гулял рассказ, как линотипистки типографии, набирая с листа очерк Колосова «Самокритика», весело хохотали.
К председателю сельсовета Степану Квашину, писал Колосов, к румяному здоровяку, приходили колхозники и учтивости ради спрашивали: «Можно?» Степан Квашин не говорил ни «да», ни «нет» и даже не смотрел на вопрошающих, а это следовало понимать так: «Можно, но нежелательно».
Колосов описывал собрание, на котором обсуждалась Конституция и заодно работа сельсовета:
