Нас, его сотоварищей по редакции, удивляло, что он навечно прирос к газете. Не единожды пробовал Горбатов «оторвать» Алешу от газетного поля.
— Слушай, разъездной! — говорил Горбатов. — Самое время тебе задуматься и размахнуться.
— На роман, что ли? — усмехался Колосов.
— На роман, на повесть, на пьесу, — напористо говорил Горбатов.
— Можно, — соглашался Колосов, — конечно, можно размахнуться. Но прямо скажу вам, ребята: мал багаж…
Тут Горбатов вспыхивал:
— Это у тебя мал багаж, Алексей Иванович?
Колосов, держа на пальцах блюдце с чаем и с наслаждением прихлебывая, звучным голосом разъяснял Горбатову и мне:
— Для того чтобы размахнуться, знаете что требуется? Меньше отдаваться чаепитиям, беседам с друзьями и хотя бы временно, братцы, но замкнуться в себе. Ну, и переламывать свои настроения и даже усталость… Так, между прочим, действовал Дмитрий Фурманов.
В тридцать пятом, ранней весной, редактор «Правды» завербовал для «Двух пятилеток» Горького наших разъездных корреспондентов — Алексея Колосова и Бориса Горбатова. Один из разъездных (Горбатов) зимовал в это время на острове Диксон, а другой (Колосов) находился в деревне, в Кировской области.
Редактор «Правды» рад был сообщить Алексею Максимовичу телеграфные ответы двух завербованных авторов:
«Работе приступлю апреле. Считаю, есть районы исторически и хозяйственно более яркие, чем районы Днепрогэса, например Поволжье. Колосов».
«Вашу телеграмму получил, предложенными темами радостью согласен. Горбатов».
В письме к Горькому редактор «Правды» делает приписку к телеграмме Колосова, как бы знакомя Алексея Максимовича с разъездным корреспондентом:
«Колосов очень талантливый писатель, скромный, знает блестяще деревню».
Тема колосовской работы — история одной волости — так расшифровывалась в плане будущей книги:
«Прошлое этой волости, крестьянское хозяйство, земельные отношения, деревенский быт, помещичья усадьба.
Гражданская война, годы нэпа, предколхозный период. В этой части показ волкомов, сельских партийных ячеек, бедноты, батрачества, первых колхозов, кулака, классовой борьбы на селе.
Коллективизация, ее герои и враги, середняк (его колебания) и кулак (религиозные секты, восстания, убийства). Первые этапы колхозного строительства. Победа колхозного строя».
Но закружила Колосова газетная страда, потом не стало Горького, и замысел интересной работы зачах, истаял.
Внимание мира было приковано к Испании — там шли первые бои с фашизмом. В Испанию уехал специальный корреспондент «Правды» Михаил Кольцов.
С кольцовской Испанией у нас с Колосовым было связано одно воспоминание. Собственно, один маленький эпизод. Короткий, пятиминутный разговор по телефону. Было это в один из ноябрьских дней тридцать шестого года, чуть ли не в канун празднования Октября. Я дежурил в редакции, помню пустынный в этот час коридор четвертого этажа, — вдруг распахивается дверь из комнаты стенографисток, этой святая святых редакции, и одна из них громко зовет:
— Мадрид!
Там, в Мадриде, был Кольцов, редакция с нетерпением ожидала его корреспонденции из воюющего города. Колосов и я бросились в стенографическую будку. Голос у Михаила Кольцова на этот раз необычный — взволнованный, гневный:
— Слушайте в Москве!
И тут внезапно голос Кольцова куда-то отодвинулся, и сильные грохочущие звуки — гул артиллерийской канонады ворвался в нашу обитую войлоком и кожей телефонную будку. Это Мадрид. Это Испания в страшные дни ноября. 2 ноября Кольцов просил у Долорес Ибаррури статью для праздничного номера «Правды» («Хотя бы маленькую»). Спустя час Долорес вручила Кольцову несколько листков.
«Помните о нашем народе, израненном, окровавленном, о нас, ваших сестрах, изнемогающих в неравной борьбе за свою жизнь и честь».
В «Испанском дневнике» 6 ноября Кольцов в Мадриде записал эти слова свои о Москве:
