«Рассказ Василия Иванова, встречи и беседы с возвращающимися домой «русскими американцами» — так мы называли наших ребят, проходивших заводскую практику за океаном, — и мое воображение все больше разгоралось, и мне уже казалось, что это я, газетный корреспондент, стою у Форда в Детройте у конвейерной ленты и заученными движениями собираю детали; я вижу Дирборн и Ривер-Руж — по реке плывут баржи с рудою, углем, с металлом, все это направляется на заводы Форда, к великому механику, как он сам любит называть себя, к старому Генри Форду, к которому я в один прекрасный день обязательно, так думалось мне, пойду с Ивановым.
На западе Америки, в тихом городке Ватерлоо, на тракторном заводе Джон Дира работает мой земляк Илья Шейнман, комсомолец, выпускник Горного института. Мы стоим с ним у мощных прессов для горячей штамповки, все виденное старательно заносим в тетради, вокруг так много нового, что новым кажется все — оборудование, материал, организация работ; потом мы работаем на ковке коленчатого вала, подручный обдувает паром из шланга ручей штампа от окалины, в свободные минуты мы делаем зарисовки штампа, который кажется нам широкой ветвью какого-то фантастического растения.
В своем воображении я с Анатолием Левандовским, царицынским слесарем, водителем бронемашины в гражданскую войну, еду в Детройт и оформляюсь в качестве рабочего у Форда. Я захожу в кабинку, чтобы раздеться и пойти на врачебный осмотр. Меня осматривают, выслушивают сердце, измеряют давление крови, и наконец, пройдя все испытания, я получаю в конторе рабочий номер и направляюсь в цех. Я знаю, что сторожа смотрят только на грудь рабочего — с левой стороны у вас должен блестеть особый жетон компании Форда. Я работаю на одной операции бок о бок с Анатолием Левандовским. Лента конвейера движется непрерывно, заученными движениями, в заданном ритме я должен поставить, привинтить, подвинуть…
Иногда советские практиканты, все вместе съезжались, чаще всего в Детройт, и Василий Иванович Иванов устраивал своеобразный экзамен — кто что видел на заводах Америки. Он внимательно слушал ответы товарищей: ведь это же будущие кадры строящегося в волжской степи завода!
Как он обрадовался, когда Анатолий Левандовский, этот сухощавый, немногословный мастер, положил на стол Иванову пачку записок!
— Это что? — спросил Иванов, поглядывая на записки.
— Отчет о моей работе, — сказал Левандовский.
Это были краткие отзывы американских боссов — мастеров — о работе советского практиканта. Иванов по-детски обрадовался этим запискам-отзывам, которые Левандовский положил перед ним, его зоркие, чуть выпуклые глаза заблистали горячим, веселым блеском.
— Вот умница! — говорил он, с грубоватой нежностью хлопая Левандовского по спине.
А Левандовский в ответ только конфузливо улыбался; он считал это в порядке вещей — брать отзывы от капиталистов: ведь его, советского слесаря, послали в Америку учиться, стало быть, надо от учителей получать деловые отзывы.
Иванов долго не мог расстаться с этими отзывами американских боссов, записки эти доставляли ему живейшую радость. Вот так, собственно, и надо всем учиться. Учиться у Форда, у Мак-Кормика, у Катерпиллера! Учиться у рабочих, у мастеров, у начальников цехов.
Иванов вслух читал их, читал медленно, торжественно:
— «Мистер Левандовский к работе относился внимательно, выполнял ее аккуратно». Это у Кейса!
А вот у Форда:
— «Левандовский шесть недель проработал на заводе в сборочном цехе и по испытанию моторов. Работал хорошо». О’кей!
Левандовский прошел все ступени сборочного искусства. По возвращении в СССР он написал — я в этом ему немного помог — краткий отчет о поездке в США. Вот выдержки из докладной записки Анатолия Левандовского:
«Я посетил двенадцать заводов Америки, изучая технику, которую позднее пришлось применять в механосборочном цехе СТЗ. У Кейса, у Форда, на заводе Паккард, у Крейслера, у Линкольна, на заводе Бьюик — всюду, где я работал, я жадно приглядывался к той технике, с которой впервые знакомился в Америке. Каждый завод имел свое лицо, но все они имели и кое-что общее, заключавшееся в методах работы. Первый месяц с письмом Амторга я объезжал заводы, был в Риссине, в Ватерлоо, в Мильвоки, по вечерам я заходил к своему товарищу, инженеру Куксо, мы разбирали чертежи, знакомились с каталогами, я хотел, чтобы каждый час пребывания в Америке давал мне что-либо новое.
Когда впервые я пришел на завод Нэша, у меня разбежались глаза, мне все казалось, что я что-то упущу, не замечу, не вывезу. На всех этих заводах, на которых я побывал, работали и русские рабочие, покинувшие в свое время царскую Россию. Они помогали мне овладевать английским языком, ближе узнать американскую жизнь. Три дня в неделю работал завод Кейса в Риссине — его уже душил кризис. Я набрасывал эскизы приспособлений, запоминал, а затем, оставаясь один, записывал положение рабочих при той или другой операции, последовательность операций. Дважды у меня отбирали записные книжки. «Опять придется сызнова записывать, опять запоминать технологический процесс», — с горечью думал я и заставлял себя еще тщательнее запоминать, а затем записывать все, что я видел на заводе.
Я работал локоть к локтю с бывшим русским рабочим Джимом. Мы говорили вполголоса и в обед вместе уходили в столовую. Я забрасывал его вопросами о методах обработки коленчатого вала, я интересовался всем, что относилось к методам работы. Босс проходил мимо нас, он был приятелем Джима, и мы однажды познакомились с ним. Осторожнее, чем с Джимом, я стал постепенно окружать босса теми вопросами, которые больше всего интересовали меня. Это были все те же вопросы о технологическом процессе, и босс однажды спросил меня:
— Тебя больше ничего не интересует, почему ты говоришь только об этом?
Я не скрывал от него — меня только это интересовало тогда. Я провожал босса домой и терпеливо слушал все его рассказы о вновь приобретенной земле для садика, о мягком диване, купленном в рассрочку, а когда он выдыхался, я набрасывался на него со своими вопросами, которые касались метода сборки машин.
И так постепенно я накапливал необходимые сведения. Все виденное, новое, интересное, иногда только промелькнувшее перед глазами, я торопливо набрасывал в записную книжку, не доверяя памяти. Измерительные приборы поразили меня своей точностью. Они были настолько точны, что не допускали ошибок, направляли руку человека. Я вывез из своей страны привычку доверять руке, глазу, но они были несовершенными инструментами, кустарными по сравнению с тончайшими измерительными приборами, которые находили незаметные на первый взгляд изъяны.
Осенью я приехал в Детройт. В смущении я остановился на пороге сборки у Форда. Все двигалось передо мной: под землей двигалось, на полу двигалось, сверху двигалось. Цех казался в движении, и лишь позднее я привык к точности и целесообразности этого движения. Я начал с того, с чего начинал на всех заводах Америки: я занял рабочее место на линии моторов и прошел все операции. На четвертый день работы я снимал блок с конвейера и устанавливал его на восьмишпиндельный станок для последней операции. Я должен был снимать блок и подавать его на станок, за которым работал поляк. Мы работали молча, изредка он только коротко говорил: «Давай!» Но я не всегда успевал вовремя подавать. Он искоса поглядывал на меня и движением плеча требовал: «Давай, давай скорее!» На два вершка нужно было приподнять тяжелый блок и поставить на станок. Я так торопился, что у меня задрожали руки и блок показался мне очень тяжелым. Блоки подходили один за другим ко мне, они сбились в кучу, я побледнел и обратился к поляку по-русски, чтобы он помог мне. «Я зашился», — сказал я ему. Но он лишь выругался, отказавшись отвечать по-русски. Я сунул блок на блок. Подошел босс и молча показал мне прием работы: надо было ударить блок правой рукой и левой легко, без нажима, повернуть. Я попробовал это сделать, и действительно блок легко поворачивался и уходил на станок. Согнув голову, плечом я стер пот со лба, продолжая работать.
Я приходил домой и тотчас сваливался спать. Я уставал от однообразного положения на конвейере, который без устали подгонял нас работать. Облокотиться, переменить позу на линии моторов нельзя — так здесь тесно. Одно и то же положение я занимал в течение рабочего дня и первое время так уставал, что не замечал и не запоминал технологического процесса. Я думал об одном — о том, как бы быстрее снять подходивший блок, сдать его на станок и, повернувшись влево, снова принять новый, идущий блок.
Линия моторов у Кейса разбита на 42 рабочих места. Я изучил все операции, начал с первой и дошел до последней — там, где сходит мотор, отправляемый на испытательную станцию. В записной книжке я отметил: «Быстрота работы объясняется упрощенностью операций. Каждый рабочий точно знает свое дело».
А работали мы так: двое рабочих снимают мотор со стенда, отворачивают картер, промывают в керосиновой ванне, смывая грязь, затем осматривают, ставят на место и подают на большой конвейер. Как тяжело мне было первое время отвертывать картеры 21 мотора, осматривать их и снова привертывать! Все семь часов были заняты в обрез. Я делал так много нелепых и лишних движений, что рабочие посмеивались надо мной и говорили: «Русский медведь ты…»
Но так было всего лишь две недели. С каждым днем я приобретал все новые и новые навыки, мои движения становились более точными, и я ничем уже не отличался от сотоварищей по работе. Медленно, в ритм ленте, я подвигался место за местом, тщательно запоминал все операции на большом конвейере.
Я пошел в дефектное отделение и здесь столкнулся с низкорослым толстым инспектором. Он хотел, видимо, показать себя «чистокровным американцем» и унизить русского мастера. На второй день работы он подошел ко мне и ткнул в грудь:
— Ю рашен большевик?
Потом зажег спичку о подметку и небрежно сказал:
— Вы умеете только зажигать и взрывать — и ничего больше…
Я молча продолжал работать. Как часто приходилось сдерживать себя, молчать, тогда как хотелось резко ответить. Меня удерживала не присяга, которую я дал чиновнику на «Острове слез», — присяга в том, что я буду жить мирно и подчиняться всем законам Америки, — а то, что это могло отвлечь меня от работы, я мог многое потерять, не запомнить, не заучить.
Я жил в семье полицейского сержанта. Когда он напивался, то заходил ко мне, клал свои тяжелые руки на мои плечи и все уверял, что он очень уважает русскую душу. Я, смеясь, отвечал ему, что он плохо знает ее, эту самую душу.
В украинском клубе, куда я иногда по вечерам заходил, я смотрел кинокартину «Броненосец «Потемкин» — увидел залитую солнечным светом широкую лестницу в Одессе, корабли, покачивающиеся на рейде, наши улицы, и это с такой силой напомнило мне мою страну, и так захотелось скорее, скорее домой…
По окончании практики я обратился к начальнику цеха с рядом технических вопросов. Он отказал. Я поехал в главную контору, но и здесь мне отказали. Тогда я пошел прощаться с знакомыми мастерами и рабочими. Я крепко пожимал каждому руку, я говорил, что, быть может, мы еще когда-нибудь встретимся, у меня остается о них хорошая память, и каждому в отдельности я задавал тот или другой интересующий меня вопрос. И получил на все вопросы точные и деловые ответы.
Я подвожу итоги своей работы в Америке. Да, я брал у капиталистов отзывы о моей работе. Я ценю характеристики Кейса и Форда. Мне важно было знать от самих капиталистов, как я у них проработал. Говорят — неплохо, говорят — о’кей!»
