«Великий почин»… Все в этой работе, поэтичной и дальнозоркой, созданной в суровые дни девятнадцатого года, все в ней пронизано живым и страстным интересом Ленина ко всему новому, что творят трудящиеся. Читаешь и проникаешься чувством — не только мыслью, но и тем чувством, которое владело Владимиром Ильичем, когда он писал о будничном героизме рабочих. Словно видишь кипучую ленинскую натуру, глубже и острее охватываешь страстную ленинскую жажду строить, радость его, что вот наступила та желанная пора, тот исторический момент, когда теория превращается в практику, оживляется практикой, проверяется практикой. И с новой силой постигаешь могучий ленинский дух, воинствующий оптимизм, несокрушимую веру Ленина в творчество масс.
«Великий почин» весь, от первой до последней строки, пронизан ленинским пафосом созидания. А началось все с одной «коммунистической субботы», с описания в «Правде» одного поразительного факта, рожденного самою жизнью…
Стиль Ленина сказывался в особом навыке, в умении прямо, без всяких околичностей, подходить к сути любого сложного вопроса. Г. М. Кржижановский считал, что именно эта особенность обусловливала простоту и п р о з р а ч н о с т ь литературного языка Ленина, — и его выступлений, добавим мы.
Эту особенность ленинского стиля работы, размах и неутомимую, упорную деловитость ощущали народные комиссары, хозяйственники, партработники — сотоварищи по великому делу переустройства России на новых началах. Луначарский свидетельствует:
«Владимир Ильич терпеть не мог красивых фраз, никогда их не употреблял, никогда не писал красиво, никогда не говорил красиво и не любил, чтобы другие красиво писали и говорили, считая, что это отчасти вредит деловой постановке вопроса».
В воспоминаниях стенографистки ВЦИК Валентины Остроумовой есть строки о том, как трудно было записывать Ленина. Стенографы всегда «трепетали»: «а вдруг у них сорвется».
Нам передается сосредоточенность, напряженное внимание работающей стенографистки, которая краешком глаза следит за шагающим Лениным, стремясь уловить и записать только что произнесенное меткое слово, которое громом веселого смеха прокатилось, всколыхнуло громадную аудиторию.
(«…И если бывали критические моменты, когда Владимир Ильич, отойдя в противоположную сторону, бросал какое-нибудь меткое словечко вроде «комчванство» или «комспесь», которое немедленно покрывалось смехом и аплодисментами, заглушая последние слова, то тут для стенографа момент напряжения доходил до максимума: сказано что-то удачное, должно войти в историю, а зафиксировать не удалось…»)
Сколько новых слов пришло вместе с революцией! И в потоке новых слов было и это рожденное в двадцатом году: «ГОЭЛРО».
Все эти дни декабря, готовясь к VIII съезду Советов, Владимир Ильич был весь в раздумьях над докладом о внешней и внутренней политике молодой Республики. Он сжато записал тему, план, характер доклада. Листы ленинского плана со вставками, с характерными для Владимира Ильича подчеркиваниями предстают перед нами как поразительный чертеж — чертеж, на котором обозначены приметы не только дня сегодняшнего, но и дней будущих.
Владимир Ильич стоял перед делегатами съезда на авансцене, в руках он держал весомую книгу — «План электрификации РСФСР», от страниц «Плана» еще так чудесно пахло свежей типографской краской (все-таки сумели издать к съезду!). Казалось, Владимир Ильич не мог расстаться с этой удивительной книгой в простом переплете, вобравшей в себя коллективную мысль русских ученых, инженеров, экономистов, пронизанную от первой до последней страницы страстной жаждой приблизить будущее.
С какой-то трогательной нежностью и уважительностью он назвал эту книгу — «томик».
(«Мы имеем перед собой результаты работ Государственной комиссии по электрификации России в виде этого томика, который всем вам сегодня или завтра будет роздан. Я надеюсь, что вы этого томика не испугаетесь. Я думаю, что мне не трудно будет убедить вас в особенном значении этого томика. На мой взгляд, это — наша вторая программа партии»).
