Избранное полностью

Стефан (в панике). Сорок один?

Баарс. А что такое сорок один? Конец света? Сколько мне можно дать, а? На сколько я выгляжу? Что бы ты сказал, если бы не знал?

Стефан. Но я знаю, сколько вам лет, потому что завтра день вашего рождения. А если бы не знал, сказал бы: шестьдесят.

Баарс. С чего ты взял? Я не крашу волосы, только мою специальным шампунем. Зубы у меня (показывает) все свои, кроме этих трех слева. А морщины бывают и у сорокалетних. Откуда ты взял шестьдесят? Ты меня не любишь, Стефан?

Стефан. Ну тогда пятьдесят.

Баарс. Вот это верно. Моя маникюрша говорит то же. А ей-то зачем врать?

Госпожа Тристан. Проспер ван Вейдендале…

Баарс. Он, прошу прощения, прихрамывал.

Госпожа Тристан. Прихрамывал? Как вы можете говорить такое о мастере, который…

Баарс. Это известно мне из достоверных источников.

Госпожа Тристан. Тридцать лет я верно служила ему. И памятник ему поставили уже через четыре года после смерти. Я плакала, как ребенок, когда сняли покрывало и мой Проспер предстал в бронзе, с пальмовой ветвью в руке. Меня тогда унесли на носилках. Так вот, тридцать лет я была рядом с ним, и всегда он ходил прямо, днем и ночью.

Баарс. Может, я хожу криво? Я ведь тоже гуляю по ночам!

Госпожа Тристан. Я заметила. Вспомнить страшно, как вы месяцами таскали за собой бедного сироту в поля по ночам, объясняя, что роса через ступни придает новые силы. А что получилось? Три недели он пролежал в постели. И сейчас иногда слышно, как он кашляет.

Стефан. Теперь уже не так сильно.

Баарс. Все примитивные народы танцуют на росе.

Госпожа Тристан. А когда вы занимались Средневековьем и не могли вытащить мальчика из лат? А лечение йогой, с бесконечным стоянием на голове, даже при посторонних? Просто стыд. А теперь еще эти путешествия на Луну.

Баарс (язвительно). Вы, вероятно, имеете в виду исследование космоса.

Госпожа Тристан. Я просто говорю о дурных наклонностях.

Баарс. Стефан, ты сын мне или нет?

Стефан. Вы сами пожелали этого, господин Баарс.

Баарс. Вот именно. И я утверждаю, что ты мой сын, хотя и духовный. Скоро я умру, ты возьмешь мою фамилию и передашь ее своему сыну, а тот своему. Так что я, Ипполит Баарс, буду жить на земле до конца света. И каждый розовый сморщенный червячок в пеленках будет носить мою фамилию, когда я уже сгнию под землей. Мир наполнится несмолкаемым журчанием. (Шепчет.) Ипполит Баарс, Ипполит Баарс.

Госпожа Тристан. Вы иногда бываете так великодушны, господин Баарс. (Достает платок, вытирает слезы.) Нет сил сдержать слезы, когда вы так великодушны.

Баарс. Не распускайте нюни. У нас впереди трудный день. Да помогите же мне слезть! Целый час прошу. (Ему помогают слезть со стола, и он тут же падает на стул.) Ой, ой, ой! Опять моя грыжа! Ой, ой, ой! (Вздыхает.) Видишь, Стефан, оказавшись в земных измерениях, вернувшись из ночной тьмы в светлый день со всеми его причудами, мы снова вспоминаем о своих болячках. Вот так-то. Вообще я недоволен сегодняшним путешествием. Ты меня крайне разочаровал: все вокруг видишь в сером свете. Это меня тревожит, сынок. Ты — единственное, что у меня есть на этом свете. Да, госпожа Тристан, единственное, потому что наши с вами любовные утехи в дюнах несколько лет назад я хочу выбросить из памяти. Стефан мой мальчик. Может быть, слишком худощав, и голова забита двенадцатью стихотворениями, и талии не видно, потому что он еще не познал женщин, но все-таки я даю ему свою фамилию. Я люблю его. (Пауза.) Завтра у нас торжество?

Госпожа Тристан. Да.

Баарс. В котором часу?

Госпожа Тристан. Ровно в одиннадцать двадцать три. Это произошло в январе 1881 года.

Баарс. И я все еще жив. Разве не удивительно? Сначала было зачатие, оставим в стороне, при каких обстоятельствах. Потом зародыш стал личинкой, куколкой и — раз! — появился маленький крикунишка. Дальше пронеслись три войны и — раз! — после всех этих телевизоров, истребителей и атомных бомб я, Ипполит Баарс, в полном здравии сижу здесь, в комнате Стефана. Просто чудо, иначе не скажешь. Да, Бог велик. Преклоняюсь перед ним.

Госпожа Тристан. Бог, говорил Проспер ван Вейдендале, — это единственное, с чем я могу смириться.

Баарс. Гм. Пойдем, Стефан. Прогуляемся в поля, пробуждается земля. Не знаю, что уж там во мне пробуждается в мои семьдесят восемь, но я, как болонка, бегаю по комнатам и не могу понять, откуда ветер дует. Весна, наверное.

Стефан. Но ведь нас и так не было целую неделю. Я лучше останусь дома сегодня вечером.

Баарс. Этот Реми просто эксплуатирует тебя. Он дает тебе работу на дом, как машинистке.

Стефан. Вовсе нет, я целый месяц ничего не делал в банке.

Баарс. Вот это мне нравится, сынок.

Госпожа Тристан. Разве вы не видите, господин Баарс, как у него блестят глаза? Мне это так знакомо. У Проспера ван Вейдендале тоже иногда среди ночи начинали блестеть глаза, его добрые, милые глаза, и он бросался к роялю, и клавиши оживали под его пальцами, рождалось чудо.

Звучит стремительное, сумбурное соло на рояле.