как облака, как ветер среди дерев,
неторопливо, враскачку,
ходикам вторя,
к гирькам чугунным притянуто.
Не ускорить,
не подтянуть.
Звучит себе нараспев.
Шепчет песком сквозь пальцы,
водой сквозь сеть,
всхлипнув, уходит,
смеркается, остывает…
Не разделяет почву на жизнь и смерть,
ибо корней и всходов уже не знает.
Дерево, камень, птица, вода, цветок,
небо (на тропосферу и стратосферу
не разделённое) и безымянный Бог.
Только таким его можно принять на веру.
* * *
Всё устоится, устаканится,
на самом донышке останется
вино, не для похмельной пагубы,
а лишь для поминанья на губы.
Всё худо-бедно образуется,
обтешется,
пообломается,
уляжется
и зарифмуется.
Или хотя бы попытается.
* * *
Для чего скулить,
проклиная земной удел?
Если ты лишь взвесь –
оседай наравне со всеми.
Нужно просто жить
у начала великих дел,
то есть – именно здесь
и именно в это время.
* * *
Окурки в торт – и празднику конец.
Все разбрелись поспать.
Уже светлеет.
На блюде оплывает холодец,
надкушенное яблоко ржавеет,
три розы умирают в хрустале…
И ни одной бутылки на столе.
Гасите свет!
Хозяин еле жив.
Прилёг в салат.
Не трогайте, оставьте.
Уже проснулся дом.
Ты слышишь – лифт
разгуливает с воем в тесной шахте.
Ну, вот и досидели до рассвета.
Гасите свет.
Всё выпито и спето.
Гасите свет.
Пора и по домам.
Фенита ля комедия.
Фенита!
Прощайте – мне в Чертаново.
А вам?
Зачем такси?
Метро уже открыто.
В окно сочится утренняя муть.
Да и хозяйке нужно отдохнуть.
Который час?
Часы мои спешат –
там вечно вместо вторника суббота.
А впрочем,
мы не будем раздражать
товарищей, бредущих на работу.
Ведь им же всё равно не объяснить,
что некуда и не за чем спешить.
* * *
Схлопотал себе дурак
пять семейных лет условно, -
всё-то клеится не так,
всё-то лепится неровно,
всё-то наперекосяк.
Были стены, потолок,
ряд картин под слоем пыли…
Были деньги – даже в срок
за жильё своё платили.
Всё-то, Господи, не впрок.
Всё-то, Господи, не в лад,
не срастается краями, -
вразнобой да невпопад…
Я уже и сам не рад
этой пошлой мелодраме.
“Скоро даже и следа…”
Замолчу.
Глаза прикрою.
Видно с мёртвым никогда
не срастается живое.
Почему же до сих пор,
для чего – и сам не знаю,
вспоминая этот вздор,
строчки эти, как укор
повторяю, повторяю…
* * *
Вера без любви…
Любовь без веры…
Слишком равноценные химеры
скудной изощренности ума.
И не позавидуешь мессии,
если он появится в России.
Дайте всё и сразу –
задарма.
Ну а мы проверим –
всё ли дали,
мы достанем старые медали
“За Берлин”, “За Прагу”,
“За Чечню”,
вспомним, что ни разу не бряцали
танками по вашим авеню,
времена Очакова и Крыма…
Господи,
о, как невыносимо
верить, и любить свою страну.
* * *
Ну, чем я виноват,
коль с некоторых пор
стихам взбрело звучать
под струнный перебор?
И в чём же я не прав,
мелодией скрепив,
на струны нанизав
сквозной речитатив?
Не помню ни черта.
Не знаю хоть убей,
где пролегла черта
оседлости моей,
размежевав страну,
где время словно мёд
течёт, как в старину,
не попадая в рот,
где на небо взглянув,
ты шепчешь иногда –
“Редеет облаков
летучая гряда”
* * *
Ничего от прохожих не пряча
навсегда покосилась ограда,
и под вечер зелёная дача
растворяется в зелени сада.
Лишь горят три окна по фасаду,
три бессонных окна по фасаду.
До утра, как маяк у залива,
только ровно горит,
не мигая.
Человек, или очень счастливый,
или очень несчастный, не знаю,
до рассвета глаза не смыкает,
бесполезную книгу листает.
Или спит, задремав над страницей,
оттого то видать и не слышит –
мотылёк в его стёкла стучится,
семенит мелкий дождик по крыше…
Нам и счастье даруется свыше,
и несчастье даруется свыше.
* * *
Как много паутины на кустах.
Туман к теплу и солнечной погоде.
Прозрачный лес грибницею пропах
и сыростью.
И лето на исходе,
но на прощанье балует теплом
и этой невесомой паутиной.
Вдоль просеки трухлявый бурелом,
гряда камней, поросшая малиной,
бетонные столбы,
и в никуда
с гуденьем ток уносят провода.
А перейди мостки и за ручьём
повеет человеческим жильём…
…картошку не копают,
а пора ведь.
По улицам слоняется народ.
Забор упал,
и некому поправить –
хозяин то ли умер, то ли пьёт.
Мир переполнен тягостным покоем…
Оно знакомо каждому из нас –
затишье перед бурей или боем,
растянутое в сотни тысяч раз.
Вниз по реке стекает сизый дым,
соседи топят баню…
День проходит,
и ничего вокруг не происходит,
и не произойдёт.
И Бог бы с ним!
Н.Дьяковой
* * *
Этим плоским наброскам с натуры
Не хватает движения вглубь,
угловатой шершавой фактуры.
Пастернаковских выпуклых губ,
жёсткой жизни прямой и упрямой,
чтоб в избытке своём красота
распирала нелепую раму
и сочилась на срезе холста,
как сиреневый куст у Ван-Гога,
где безумствует каждый мазок.
Впрочем,
это даётся от Бога.
Где ж ваш Бог?
* * *
Последнее время я думаю, что оно
и вправду станет последним, взглянув в окно
на толпы машин возле платной автостоянки
я почему-то прикидываю, – а как
гусеница подомнёт вон тот “Кадиллак”,
если завтра здесь на постой припаркуют танки.
Эсхатология. Пусть не наука, но
я изучаю её, глядя в окно.
Если ж включить под вечер, забавы для
видеоговорящий ящик, коснувшись пульта,
чтоб наблюдать, не включая звука, лицо враля,
или утром (на том же канале) служителя культа,
вглядываясь в артикуляцию, и,
не силясь запомнить эти хитрые рожи,
я повторяю тихо – Господи, посмотри, -
