Слишком непрочен спасительный круг,
красным свинцом наливаются веки.
Птичье круженье, как росчерк судьбы,
к горлу подступит голодная рвота,
но, отогревшись у ржавой трубы
вновь разрешаешь проблему полёта.
Только не проще ли всё позабыть,
если и злость убывает куда-то?
Этому городу некуда плыть.
Эта планета не так уж поката.
Кто мне подскажет, чего я искал?
Выхода? Счастья? Покоя? Излёта?
Всё что копилось, – уже растерял, -
слишком заносит на всех поворотах.
Что за империя, что за страна?
Что за размер не уводит от смысла?..
В силу вступают огромные числа –
кружат и кружат.
И цель не ясна.
4.
Стеченье суетных недель
И, как итог, - за всё в ответе
стихи – не средство и не цель,
но способ жить на этом свете,
во тьме, в ночи, когда строка
уже тускнеет на изломе
и страшен вид черновика,
и надоело в “мёртвом доме”
гадать кто прав, кто виноват.
Глупее не было вопроса.
Неужто вывезет талант,
Когда положишь под колёса?
Ведь можно всё переиграть…
Но мне судьбу не выбирать –
уж чем богата, тем и рада.
Какой тут выбор?
Что за бред?
Его и не было,
и нет,
и быть не может
И не надо.
* * *
Благословляю всё, что скоротечно.
Страшнее смерти разве только вечность –
избави Бог от этаких чудес.
Уходит жизнь по замкнутому кругу.
Секунды набегают друг на друга
и нет зазора – времени в обрез.
Я презирал дотошность циферблата.
Всё впереди. Но вот – круглеют даты.
Нам говорят – Виновник торжества.
А виновато, в сущности, лишь время,
которое рифмуется как бремя,
но не с любой строкой, а только с теми,
в которых даже музыка мертва.
Вот так – стихи. Я знаю их повадки:
берёт строка за горло мёртвой хваткой,
и не поможет вычурнейший слог,
коль все другие блёкнут, словно тени,
и, как актёр, стоишь на шаткой сцене,
бубня один и тот же монолог.
Быть иль не быть?
Зияет неудача.
Я просто жестом мысли обозначу.
Позорный прочерк… Забежав вперёд,
нарушив связь концовки и начала,
как их связать? И стоит ли? Пожалуй –
Другая тема. Эта подождёт.
Вот так. Произнесёшь – Другая тема.
Но те же и рифмовка, и система
инако мыслить. Каждое звено
цепляется надёжно друг за друга.
И всё опять – по замкнутому кругу.
Неужто же другого не дано?
Ночь глубока, но в комнате светлеет,
кусочек неба медленно светлее
и первый снег ложится на дома.
Я подхожу к окну – Какая свежесть!
Я говорю – Куда Вы, Ваша Светлость,
Высочество, Величество, Зима?
Кружится снег, и лист последний кружит,
кружится мысль стремительней и уже.
Мне в этот миг заметней кривизна
падения, движения, полёта…
Идёт необратимая работа,
которая возможно, не нужна.
………………………………………………………
………………………………………………………
Мимо двери и прочь.
В переулке всё тише, всё глуше шаги незнакомца.
Петербургская ночь
белым крестиком вышита. Где, ты последнее солнце?
Наши тени густеют.
Восток поглотил наши стоны.
Грязь подмёрзла, глаза стекленеют.
Мы впаяны в лёд.
Кто пробьёт
эту землю насквозь своим телом?
Наши судьбы помечены и перечёркнуты мелом.
Коротульки
* * *
Бродит дворник по двору,
лом приварен к топору,
хмуро скалывает лёд.
Март.
2003-й год.
* * *
На люке, возле теплотрассы
лежит облезлая собака.
А повезло же ей однако –
ни шкуры у неё, ни мяса.
Другие, поприличней шавки,
давно пошли на фарш и шапки.
* * *
Я в детстве думал – Минск стоит у моря.
Слова “эсминец”, “мичман”, “миноносец”
мне представлялись однокоренными.
Увы, - отсюда моря не видать.
Флот Лукашенко меньше флота Кучмы…
* * *
Япония остров. На нём проживают японцы.
Настолько там мелкий народ, что стихи у них –
“хокку” и “танки”.
В России есть танки, но хокку пока не привились.
* * *
В компьютере файлы зависли,
но я даже этому рад, -
перо продолжение мысли,
а клавиши бьют наугад –
по сектору и по квадрату,
как “Град” по бандитской Чечне.
Любое неточное слово
Стихи – они тоже расплата,
но этот разброс не по мне.
Ветшающей жизни основа
мерцает в ночи на просвет.
все прочие сводит на нет.
И все же поблажки не требуй,
пред Господом, падая ниц
в февральское рыхлое небо,
изрытое стаями птиц.
Едины и время и место, -
со сценой смыкается зал.
Бездонная яма оркестра
ревёт, заглушая финал,
но всё же берёт за живое,
уже отметая слова,
и всё, что казалось игрою,
свои предъявляет права.
Пойми – ремесло бутафора
нисколько не хуже других.
Картон – долговечней фарфора,
И розы – поблекнут не скоро –
Они достоверней живых.
Комедия, фарс или драма, -
Меняется лишь антураж.
Недаром, снимая рекламу,
не фрукты берут, а муляж.
Средь падуг, кулис, декораций,
софитов и прочей муры –
удобней не быть, а казаться,
скрывая себя до поры,
когда, усмехнувшись неловко,
не взгляды, вбирая, а тьму,
рискнёшь полететь без страховки,
доверясь себе самому.
* * *
Над морем склоняются звёзды,
пытаясь в себя заглянуть.
А воздух…
Зачем этот воздух –
живая плебейская муть?
Зачем эта дрожь и мерцанье?
Но дышит упрямая плоть.
Зерцало к устам мирозданья
с надеждой подносит Господь.
Музыка даруется свыше,
строка обретает размер,
когда ты способен услышать
хрустальное пение сфер.
Вибрирует жизни основа
и краски поют на холсте,
и всё это – слово. А слово
не может звучать в пустоте.
* * *
Время течёт с ускорением в тех местах,
где населенье плотней, чем ядро сверхновой,
то есть, спрессовано городом не на страх,
а на совесть и к взрыву вполне готово.
Время - еле движется в деревнях –
