Я когда-то и сам доверял предсказаниям книг.
Распахнув наобум чьей-то жизни разрозненный том,
закрывая глаза, упирался в страницу перстом
и чужая судьба совпадала с моею на миг.
Вроде глупость, игра, подтасовка чистейшей воды,
словно блюдечко пальцем по кругу толкать при свечах.
Сколько нами придумано всякой смешной ерунды,
чтобы, с толку сбивая, судьбу подловить в мелочах.
Как там — “Любит — не любит”? Останется пять лепестков,
только стоит ли их обрывать, если видно и так —
любит, любит тебя она, любит! Не рви этих белых цветов.
Ну каких тебе нужно ещё доказательств, дурак?
* * *
Касались неба спутанные ветки,
переплетались корни под скамьёй.
Не знали мы в тени живой беседки,
что были между небом и землёй
средь ласточек, ныряющих в обрыв,
где по реке, сверкающей отвесно,
шёл теплоход. Припомнишь, как чудесен
был Волги ослепительный разлив —
и этот день опять начнёт всплывать
из тёмной глубины, как райский остров.
Припомнишь и подумаешь: “Как просто
счастливым быть, но этого не знать”.
* * *
Ю. Вознесенской
Порадует время скворчиным углом, —
Чердачница-Муза и этому рада,
Всю ночь шелестит за раскрытым окном
сырая листва над больничной оградой.
И рядом с любовью гнездится тоска,
фамильные ветви так туго сплетая,
что можно без страха смотреть свысока
на эту страну без конца и без края.
* * *
Если где и была помарка,
то ремарка, а не обман.
Был Матфея, Луки и Марка
откровеннее Иоанн.
Ведь свобода — всегда свобода,
а неволя — как свальный грех.
И уходит Христос по водам
аки по суху, бросив тех,
кто не истины ждал, а хлеба,
не спасенья, а правежа,
словно кто-нибудь им на небе
хоть чего-нибудь задолжал.
Не впервой нам считать утраты
и, смыкаясь, ровнять ряды.
Аты-баты. Идут солдаты.
В Гефсимане цветут сады.
Распинаются словоблуды,
никогда не закончат спор.
Не спеши, потерпи, Иуда,
пересмотрят твой приговор.
* * *
Январь уж наступил. Деревья отряхают
последний мелкий снег с нагих своих ветвей.
Любимый город в белой дымке тает.
А птица воробей о Родине поёт.
Вот птица — хоть мелка, но истый патриот,
ведь никуда от нас зимой не улетает.
Я тоже воробей. На кухне с похмела
сижу, нахохлившись, над пишущей машинкой.
Вчера скончался век. Я праздновал поминки.
Не убраны ещё бутылки со стола.
Я выпил и грущу, жуя свою сардинку.
Мне кажется порой, что наш этногенез
ещё силён. Во мне бурлит пассионарность.
Что в рифмах хорошо? Их сдвоенность, их парность.
И каждая строка, как звуковой надрез,
коль вслух произнесёшь, забыв свою бездарность.
* * *
Пока иду на поводу
непонятых событий,
считая новую беду
важнее позабытой,
и эта новая беда,
взывая об участье,
почти не ведает стыда
за маленькое счастье
быть на виду, пока слова
влекут холодным блеском,
душа моя почти мертва
и бредит Достоевским.
Я посещаю мёртвый дом
приятеля по школе.
Мы мало спорим, много пьём,
ведь мы почти на воле.
Меж нами круглый горизонт
и в крестике прицела
любой случайный поворот
не изменяет дела.
Хотя бы точку, островок,
недвижимую малость,
как оправдание тревог
и право на усталость.
Но всё проходит, всё течёт,
ничуть не изменяясь.
Скажи, с чего начать отсчёт?
Я снова повторяюсь.
Далась вам римская цифирь,
Петрополь, Иудея,
когда вокруг такая ширь —
империя, Рассея.
Такая вольная тюрьма,
такое солнце светит.
Молчи, кричи, сходи с ума —
никто и не заметит.
Уйди — никто не позовёт.
Умри — никто не вспомнит.
Скажи, с чего начать отсчёт?
Куда нас ветром гонит?
Какой выдумывать мираж?
Какой звезде молиться,
пока идёт ненужный стаж
слепого очевидца?
И я вступаю в диалог,
я сам себя дурачу.
Я изворотлив, словно Бог,
прописанный на даче,
в углу, в немыслимой пыли,
не знающий лампады.
Хотя чего уж тут юлить?
Кому всё это надо?
Я не пророк. Какой мне прок
в бредовом откровеньи?
Я твёрдо вызубрил урок,
но это не спасенье.
Я сам уехал на Восток,
в Гоморру из Содома,
но даже этого не смог,
грустил — а как там дома?
Хотя чего уж тут грустить,
а всё-таки несладко.
И надо ждать. И надо жить.
И, значит, всё в порядке.
2.
Я видел – всё меняется, течёт.
Весенним льдом сносило переправы.
Я всё гадал – С чего начать отсчёт?
Вертелся и налево и направо.
Цель превращалась в средство, и оно
уже не находило новой цели,
но в этот миг мне было всё равно.
Я погибал в течение недели:
с живой смешалась мёртвая вода,
Весы сломались, Раки расползались,
Стрельцов казнили…
Знаки распадались
на составные части.
Навсегда.
Горчит вода.
Кончаются отсрочки.
В двухкомнатной бетонной одиночке
в дверной глазок лишь лестница видна.
Немногим больше видно из окна –
парит балкон – пустая птичья клетка.
Пусть форточка разбухла словно ветка,
Беременная будущей листвой,
но небо у меня над головой
не предвещает скорой перемены.
И в комнатах колотится о стены
мой взгляд, мой выдох,
голос мой…
3.
Видно и мне суждено потерять
имя, отечество, росчерк фамильный.
Видно и мне не дано выбирать
между судьбой и тюрьмой пересыльной.
Как-то вам дышится в этой стране?
Так широка, – даже эха не слышу.
Кто там царапнул ногтём по стене?
Как ты, безумец, забрался на крышу?
Эй, осторожней, - смотри, не свались.
Ты же кричал о спасительной цели.
Вот она церковь – слезай и молись.
Вот он покойник – ещё не отпели.
Думаешь - просто берут на испуг?
Где ж они – римско-советские греки?
