Избранное полностью

Д о ч ь (в слезах). Ну да, ну да, он идиот. Идио-от! А он ведь так хотел, так хотел стать президентом… или премьер-министром! И стал бы. А теперь… (Плачет.)

Д е д у ш к а. Вот теперь-то он наверняка станет. Только такие и становятся.

Д о ч ь. Да он ведь идиот! Ну верно, ну правда же — он идиот?

П а п а (отворачивается). А может, это и к лучшему?..

Д е д у ш к а. Вам? Вам — к лучшему.

М а м а. Да, пожалуй, и ему.

Д о ч ь (взбунтовалась). Это-о? Это к лучшему?..

Д е д у ш к а. Надеюсь, ты не выпрыгнешь в окно?

Д о ч ь. Я? Ну нет! Я на костер! На эшафот! На крест пойду, чтобы не стать такой, как он!

С ы н. Ты всегда такая. Вы все всегда такие. (Взял толстую книгу и медленно, очень медленно поднимается по лесенке на самый верх.)

З а н а в е с.

1969

ТЕРЕШКО, по прозвищу КОЛОБОК, староста.

ПОЛИНА, его жена, крупная женщина.

ГАЛЯ, их старшая дочь, солдатка.

ЗИНА, их младшая дочь, тоже солдатка.

НАДЯ, невестка, солдатка.

ВОЛОДЬКА, сын, подросток.

СЫРОДОЕВ, начальник районной полиции.

КОМЕНДАНТ, немец, немолодой.

Время действия — зима 1942 года в небольшой деревушке на Гомельщине.

Это случилось в горькие дни немецко-фашистской оккупации моей родной Белоруссии. Свирепый и беспощадный враг стоял под стенами Москвы. В те морозные зимние дни белоснежные просторы нашей земли щедро поливались алой кровью ее сыновей и горючими слезами их матерей, сестер, жен. И на оккупированной территории война проводила людям жестокую проверку.

Обычная крестьянская хата, и обстановка в ней тоже обычная для тех времен: почти все самодельное — стол, скамейки, топчан, табуреты. Только кровать железная, широкая, двуспальная, с никелированными шариками. Кровати тут почет и уважение: застлана белоснежным покрывалом, расшитым красными петухами, по низу — кружевная каемка. На кровати — гора подушек в наволочках, тоже с вышивкой. Этот уголок в хате под особым присмотром.

П о л и н а  чинит мужнины штаны. Заплатки огромные, издалека приметные: из другого материала.

Н а д я  расчесывает длинные шелковистые светлые волосы. Потом заплетает их в косу. Она поет. Хорошо поет, с чувством, душевно. Песня старинная, народная. И поет Надя по-народному, по-старинному, как говорят — по-деревенски. Вся-то прелесть песни в этом, и глубина поэзии в этом. В манере такой.

Полина шьет молча. Только иногда подмогнет невестке баском, а потом опять молчит. Да у нее вроде бы слеза? Вроде бы она отвернулась и тихонько, украдкой смахнула ее?

Н а д я.