Мы — поколение без прощанья. Мы не можем прощаться, не смеем, ибо нашим бродяжьим сердцам на путаных дорогах этого мира пришлось бы вечно прощаться. Разве на одну ночь может испытать привязанность сердце, если оно знает, что утром уже пора прощаться? Можно ли выдержать это прощанье? Можно ли нам снести все прощания, как сносите вы, другие? Вы упиваетесь ими до самой последней секунды, а наши слезы стали бы потоком, который не удержать никаким плотинам, даже если они построены праотцами.
У нас достанет сил пережить прощанье, подстерегающее нас на каждом километре пути, как вы его пережили.
Не думайте, что у нашего сердца нет голоса, оттого что оно молчит о своих привязанностях, а не ведает прощаний.
Если бы наши сердца, подобно вашим, обливались кровью при прощаньях, печалясь, стараясь найти утешение, а имя нашим прощаньям — легион, то так огромен и страшен стал бы крик наших измученных сердец, что вы, по ночам, сидя в постели, молились бы о боге для нас.
Поэтому мы поколение без прощанья. Прощанья мы не ведаем, уходя, мы оставляем девушку спящей, не допускаем его, отказываем в нем себе и той, с которой надо было бы попрощаться. Мы крадемся прочь, как воры, неблагодарно благодарные, берем с собою любовь, а прощаньем пренебрегаем.
И сколько же у нас встреч, встреч недолгих и без прощанья; мы как звезды. Приближаемся друг к другу, стоим рядом две-три световые секунды и снова друг от друга отдаляемся: без следа, без привязанности, без прощанья.
Мы встречаемся под стенами Смоленского собора, мы — мужчина и женщина, — а потом крадемся в разные стороны. Мы встречаемся в Нормандии, как дети и отцы, — а потом крадемся в разные стороны.
Встречаемся ночью у финского озера, мы — влюбленные, — а потом крадемся в разные стороны.
Встречаемся в вестфальском имении, мы — счастливые, выздоравливающие, — а потом крадемся в разные стороны.
Встречаемся в городе, в подвале, мы — голодные и усталые, задаром спим крепко и вволю, — а потом крадемся в разные стороны.
Мы встречаемся на белом свете, мы, человек с человеком, а потом крадемся в разные стороны, ибо нет у нас привязанности, нет пристанища, нет прощанья. Мы — поколение без прощанья, оно крадется прочь, как вор, страшась крика собственного сердца. Мы — поколение, которое не возвращается домой, ибо нет у нас дома, не к кому нам вернуться, нет никого, кто сберег бы наше сердце, — так стали мы поколением без прощанья, поколением, которое не возвращается домой.
Но мы — поколение прибытия. Возможно, что нам суждено прибыть на новую звезду, в новую жизнь. Прибыть под новое солнце, к новым сердцам. Возможно, нам суждено торжественно прибыть к новой любви, к новому смеху, к новой жизни.
Мы — поколение без прощанья, но мы знаем, что все прибытия принадлежат нам.
Водные дороги, шоссейные дороги слишком медленны для нас. Слишком извилисты. Потому что мы хотим домой. Мы не знаем, где это: до́ма. Но хотим туда. Водные дороги, шоссейные дороги слишком извилисты для нас.
А по мостам, по насыпям пыхтят, тарахтят поезда. Сквозь черно-зеленое дыханье леса и затканный звездами занавес ночей фырчат товарные поезда, туда-туда, в неустанной друг-за-дружке колес. Проносятся над нескончаемыми шпалерами шпал. Неудержимо. Непрестанно: поезда. Громыхают по дамбам, стучат по мостам, рывком вырываются из туманов, меркнут в сумерках, гулко гудят в ночи: товарные поезда, что-то бормочущие, торопливые, но и медлительные, неспокойные, они как мы.
Они как мы. Криком, выспренне, величаво возвещают о себе из дальних далей. И потом налетают грозой, словно прокатившись по невесть каким мирам. При этом они все похожи и все неожиданны, внезапны. В мгновенье ока, не успеешь понять, чего им надо, они уже сгинули. И вокруг — словно не было их. Только сажа да сожженная трава метят их путь. А потом они прощаются, немножко меланхолично, криком прощаются уже из невообразимо дальней дали. Как мы.