Оба человека в комнате дышат. Мягко, спокойно один, быстро, судорожно другой, у окна. За окном город. Луна, как грязный яичный желток, плавает в черничном отваре ночного неба. Вид у нее протухший, и кажется, что она воняет. Такой больной выглядит луна. А вонь идет от каналов. От нескладного бесформенного моря домов, миллионами стеклянных глаз уставившихся в темноту. Но у луны вид такой нездоровый, что можно подумать — от нее идет этот запах. Нет, луна, пожалуй, слишком далека, и это все-таки каналы. Да. Это каналы, серо-черные блоки домов, сине-черные лакированные автомобили, желтые, жестяные трамваи, темные ржаво-красные товарные поезда, лиловые дыры сточных ям, мокро-зеленые могилы, любовь, страх — вот что наполняет запахами ночь. Вряд ли это луна, хотя вид у нее протухший, болезненный, и она, воспаленная, размякшая, плавает в звездно расцветшем небе. Слишком желтая для звездно расцветшего лилового неба.
Тот у окна, хриплый, торопливый, худой, видит эту луну, он видит и город под луной, и простирает руки из окна, и хватает город. И его голос скребет в ночи, как напильник.
— И еще этот город! — скребет голос от окна, — и еще этот город. Ведь он — это мы — резиновые покрышки, яблочная кожура, бумага, стекло, пудра, камень, пыль, улица, дома, гавань — все это мы. Всюду мы. Мы сами: давящий, огненный, холодный, возвышающий город. Мы, только мы — этот город. Только мы, без бога, без милосердия, мы — этот город.
И мы это выдерживаем, быть в городе, быть в себе, быть в окружающем нас. Быть гаванью, мы и это выдерживаем. Выдерживаем отбытия и прибытия, как истые жители портового города. Мы выдерживаем непостижимое: быть в ночи! В этой портовой ночи, где рука об руку движется ослепительно-пестрое и смертно-темное. В городской ночи, полной треска рвущегося шелкового белья и полной теплотою девичьей кожи. Мы выдерживаем эти одинокие ночи, штормовые ночи, лихорадочные ночи, карусельно-пьяные ночи, горлопанные, опустошающие ночи. Мы проживаем эти хмельные ночи над исписанной бумагой и под сенью кровоточащих губ. Мы их выдерживаем. Ты слышишь, мы проходим через них, и мы остаемся живы. И любовь, кроваво-красная любовь есть в этих ночах. И она причиняет боль — иногда. И она лжет — всегда, любовь. Но мы любим всем, что есть у нас.
И ужас, страх, отчаяние, безвыходность тоже есть в этих мучительных ночах — за нашими мокрыми от водки столами, у наших расцветших постелей, на наших захлестнутых песней улицах. Но мы смеемся. Живем всем, что есть у нас, всем, чем можем жить. Всем, что есть мы сами.
И мы неверующие, мы оболганные, растоптанные, потерянные, мы, от которых никто ничего не ждет. Мы разочаровавшиеся и в боге, и в любви, мы опившиеся горечью: мы каждую ночь ждем восхода солнца. При каждой лжи мы ждем правды. Мы верим каждой новой клятве в ночи, мы жители ночи. Мы верим в март, верим в него посреди ноября. Мы верим в наше тело, в эту машину, в ее «и завтра быть», в ее «и завтра функционировать». Мы верим и горячее знойное солнце среди сложной бури. В жизнь мы верим, мы среди смертей. Таковы мы, лишенные иллюзий, с грандиозными немыслимыми мечтами в мозгу.
Мы живем без бога, без прочности, в пространстве, без обещаний, без уверенности — выброшенные, выбракованные, потерянные. Не зная дороги, стоим мы во мгле, без лица стоим в потоке носов, ушей и глаз. Без эха стоим в ночи, без опоры на ветру, без окон, без дверей, открытых для нас. В безлунной, беззвездной тьме, обманутые жалкими чахоточными фонарями. Мы без ответа. Без «да». Без родины и твердой руки, бессердечные, окутанные мглой. Преданные во власть тумана, во власть неумолимого дня и ночи, у которой нет для нас ни окон, ни дверей. Во власть того, что в нас, и того, что вокруг нас. Безраздельно, безнадежно. И мы смеемся. Мы верим в утро. Но мы его не знаем. Мы вверяемся утру, мы на него уповаем. Но никто его нам не обещал. Мы зовем, молим, призывая утро. Но никто нам не отвечает.
Тощая, долговязая, сутулая химера у окна барабанит пальцами по стеклу:
— Вот! Вот! Вот! Вот! Город. Фонари. Женщины. Луна. Порт. Кошка. Ночь. Распахни окно, кричи в темноту, заклинай, плачь, вой обо всем, что тебя мучит и сжигает: ответа нет. Молись! — ответа нет. Ругайся! — ответа нет. Вопи из окна на весь мир о своих страданиях! — ответа нет. Нет, нет, нет ответа!
За окном город. За окном ночь с запахом девушек и мусорных урн. А дом стоит на улицах города, дом с комнатой и теми двумя в ней. С комнатой и двумя людьми. Один из них стоит у окна, он уже глотку себе прокричал, взывая к другу в сумеречной глубине комнаты. Он долговязый, узкий, пылкий, с хриплым голосом привиденья, кривоплечий, мучающий, опустошающий, самозабвенно увлеченный. И виски у него синевато-мягкие и мокро-блестящие, как освещенные луной крыши за окном. Другой сидит в невозмутимой глубине комнаты. Широкий, белокурый, бледный, басовитый. Он прислоняется к стене, изнемогший, испепеленный химерой у окна. Но вот его мягкий округлый голос устремляется к другу: