— А какого черта ты, спрашивается, не вешаешься, безнадежная, сумасбродная, иссохшая, истлевшая жердина, а! Крыса несчастная! Брюзгливый сопляк! Червь, размалывающий дерево в муку. Могильный червь, напоминающий о смерти. В керосин бы тебя окунуть, тряпка вонючая. Вешайся, слабоумный, пьяный выродок. Почему ты еще не повесился, всеми покинутый, пропащий, отвергнутый вахлак, говори же.
Голос его полон тревоги, добр и мягок даже во всех этих проклятиях.
Но долговязый не дает ему опомниться, деревянный, грубый, резкий голос снова гонится за тем у стены. Грубо, резко налетает на того у стены, высмеивает его, удивляет:
— Вешаться? Мне? Я — и вешаться, бог ты мой! Неужто ты не понял, так и не понял, что я люблю эту жизнь? Бог мой, это мне-то на фонарь! Выпить, выхлебать, вылакать, высосать, выглодать хочу я эту дивную, горячую, бессмысленную, бешеную, непостижимую жизнь! Мне ее прозевать? Мне? Повеситься? Ты мне предлагаешь на фонарь? Мне? Мне ты это говоришь?
Бледный молодой человек, спокойно стоящий у стены, катит свой округлый голос обратно к окну:
— Но, мальчик, старина, человече: почему же ты живешь?
А тощий хрипло выкашливает:
— Почему? Почему я живу? Может быть, назло? Только назло? Назло смеюсь, и ем, и сплю, и снова просыпаюсь. Только назло. Назло и детей произвожу на свет, на этот свет! Девушкам лживо вговариваю любовь в сердце и в бедра, а потом даю им почувствовать правду, пугающую, ужасную правду. Правду — эту мерзкую, бескровную, вислогрудую, измызганную шлюху! Строить корабль, работать лопатой, писать книгу, кидать уголь в топку паровоза, пить водку. И все назло! Со зла. Да: жить! Но назло! Отказаться, повеситься: мне? А завтра это может случиться, уже завтра может произойти, в любую минуту может настать.
Совсем тихо каркает теперь темный, тот, у крестовины окна, не всезнающий, но обо всем догадывающийся. А белокурый в глубине комнаты, округлый, надежный, здравомыслящий, спрашивает:
— Что? Что произойдет? Что настанет? Кто? Где? Никогда еще ничего не случалось, слышишь ты, никогда!
А другой отвечает:
— Нет, ничего не произошло. Ничего. Мы все еще глодаем кости, живем в норах деревянных и каменных. Ничего не случилось. Я знаю. Но разве не может случиться в любой день? Сегодня, вечером? Послезавтра? Возможно, на первом углу. В ближайшей постели. На другой стороне. Потому что когда-нибудь ведь оно должно прийти, нежданное, чаянное, великое, новое. Событие, тайна, разгадка. Когда-нибудь, возможно, последует ответ. И его, его мне прозевать? Нет, дорогой, нет и нет. Никогда и ни за что! Разве ты не чувствуешь, что может что-то произойти? Не спрашивай: что? Разве ты сам не чувствуешь этого? Не чаешь этого в себе? Вне тебя? Потому что оно придет, слышишь, может быть, уже пришло. Где-то. Неопознанное. Тайное. Возможно, нам это откроется нынешней ночью, завтра в полдень, на следующей неделе, на смертном одре. Или мы ополоумели? Преданные во власть смеха в нас и над нами? Печали, слезам, реву страхов и ночей. Преданные во власть… Возможно? Возможно. Потерянные — возможно? Мы останемся без ответа? Или мы, мы сами этот ответ? Может быть, мы носим его в себе, ответ, как и смерть. Ну скажи же! Или мы, в конце концов, носим его в себе, этот ответ, как и смерть. С самого начала? Носим в себе ответ и смерть. От нас зависит, будет ответ или не будет. В конце концов мы преданы во власть самих себя. Только себя? Скажи, что это так, скажи. Мы сами и есть ответ? Мы преданы во власть самих себя? Да? Да? Скажи.
Обеими руками, изогнутыми, тощими, огромными, держится долговязый, пламенный призрак, темный, хриплый, шепчущий, за крестовину окна. Белокурый прячет свой сытый округлый голос обратно в живот. Спрашивающий у окна уже своим вопросом ответил себе. Дыханье одного своим теплом переходит в дыханье другого. Их крепкий добрый запах, запах коня, табака, кожи и пота, наполняет комнату. Наверху на потолке штукатурка медленно высветляется, пятно за пятном. За окном луна, фонари и звезды стали бледными, бледными. Без блеска, без смысла, слепые.
А за окном город, смутный, темный, грозный. Город: огромный, жестокий, добрый. Город: немой, гордый, каменный, бессмертный.
А за окном, на краю города, в морозной чистоте и прозрачности, встает новое утро.
Мы — поколение без привязанностей и без глубин. Наша глубина — бездна. Мы — поколение без счастья, без родины, без прощанья. Наше солнце — скудно, наша любовь — жестока, наша юность не ведает юности. И еще мы поколение без границ, без удержу и без присмотра — мы вытолканы из манежика детства в жизнь, которую они нам уготовили и за которую нас презирают.
Но бога они нам с собой не дали, не дали бога, который утишил бы наше сердце, когда его обвевают все ветры мира. Итак, мы поколение без бога, ибо мы поколение без привязанностей, без прошлого, без признания.
И ветры этого мира, которые сделали бродягами наши ноги, бредущие по его раскаленным или в рост человека заснеженным дорогам, сделали нас поколением без прощанья.