В этом городе мы чужие. Ни дерева у нас, ни птицы, ни рыбы: одинокие, потерянные, опустившиеся. Преданные во власть океана стен, океана растворных узлов, пыли, цемента. Брошенные под ноги лестниц, обоев, башен и дверей. Мы с нашей неисцелимой гибельной любовью отданы в кабалу этому городу. Мы заблудившиеся в дремучем лесу стен, фасадов, железа, бетона и фонарей. Заблудившиеся на этом свете, безродные, бесприютные. Выброшенные на улицу в безответную пустынную ночь. Проданные во власть миллионолицего дня с его миллионоголосым ревом, мы, с нашим беззаботным и мягким сердцем. С нашей неразумной отвагой и малым кругозором. Прикованные к мостовой, к камням, к дегтю и сточным ямам, к мостам и каналам каждым биением нашего пульса, мы с нашим зрением, слухом и обонянием. С нашим бегством без адреса. Втиснутые под крыши, преданные во власть подвалов, потолков, комнат. Ты слышишь меня? Слышишь, это мы и наша участь. И ты воображаешь, что так можно выдержать до завтра, до рождества, до марта?
Жестяной голос гонимого амоком проникает в глубь комнаты, уже потемневшей. Но белокурый дышит мягко, уверенно и не разнимает губ для ответа. А тот, у окна, опять пронзает своим голосом тишину позднего вечера, немилосердно, с болью, принужденно:
— Мы это выдерживаем. Странно ведь, как по-твоему? Выдерживаем. Мы смеемся. Преданные во власть чудовищ внутри нас, вокруг нас, мы смеемся. А как охотно предаемся мы власти женщин, наших женщин. Власти накрашенных губ, ресниц, шеи, запахов их тела. Забывшиеся в игре их чувства, гибнущие в ворожбе их ласк, мы смеемся. Но разлука, злобно ухмыляясь, уже виснет на ручке двери, тикает в часах. Мы улыбаемся, словно нам предстоит вечность, — хотя прощанья, все прощанья уже насторожились внутри нас. Все смерти несем мы в себе. В спинном мозгу. В легких. В сердце. В печени. В крови. Повсюду таскаем мы за собой свою смерть и забываем себя, ее в дрожи объятия. Или это оттого, что так узка чья-то рука, так бела кожа. А смерть, а смерть, а смерть смеется над нашими стонами, над нашим лепетом.
Тот, у окна, своим дыханием вобрал в себя весь воздух в комнате, поглотил его и снова выдохнул в горячих хриплых словах. В комнате больше нет воздуха, и он распахивает окно. Хитиновые панцири ночных насекомых тревожно шуршат, колотясь об стекло. Что-то с глухим шумом проносится мимо. И вдруг тихонько взвизгивает, словно женщина, хихикнувшая вместо того, чтобы громко рассмеяться.
— Утки, — мягко, округло произносит тот, в глубине комнаты.
Это слово еще не отзвучало, когда другой у окна снова обрушивает на него:
— Ты слышал, как они хихикают, утки? Все смеется над нами. Утки, женщины, несмазанные двери. Всюду притаился смех. О, подумать только, что смех существует на свете! И печаль существует, и бог Случай. И рев существует, миллионоголосый рев! Но мы отважны: и живем. Но мы отважны: и строим планы. И смеемся. И любим. Мы живем! Живем, не помня о смерти, а наша смерть предначертана с самого начала. Наперед. Но мы, несущие в себе смерть, — отважны: мы делаем детей, мы едим, мы спим. Любая минута, та, что была, — невозвратна. Необозрима любая, что настанет. Но мы отважные, мы отмеченные гибелью, — мы плаваем, мы летаем, мы переходим улицы и мосты. И мы покачиваемся на досках корабля, а наша гибель, ты слышишь, наша гибель уже ухмыляется за поручнями палубы, прячется под автомобилем, трещит в опорах моста. Наша неотвратимая гибель.
И мы, двуногие, мы, люди, человекозвери с толикой красного сока в жилах, с толикой тепла, и костей, и мяса, и мускулов, — мы это выдерживаем. Наше тление предрешено, неизбежно, а мы сажаем сады. Наш распад неотвратимо заявляет о себе, а мы строим. Наше исчезновение, наше небытие непреложно, установлено, неугасимо, наше небытие предстоит неминуемо, а мы есть. Мы еще есть. Мы, наделенные непостижимой отвагой, есть.
Случай, неучтимый, проигравшийся бог Случай, грозный, могучий случай, как пьяный, балансирует над нами, балансирует на крышах нашего мира. А под крышами живем мы, беззаботные со своей необъяснимой верой.
Два-три грамма мозга пришли в бездействие, два грамма спинного мозга взбунтовались: и мы в параличе. Мы полоумные. Окостеневшие. Несчастные. Но мы смеемся.
Сердце не пробило одного-двух ударов, и мы остались без пробуждения, остались без завтра. Но мы спим — доверчиво, крепко, по-звериному спокойно.
Мускул, нерв, сухожилие вышли из строя и: мы падаем. В бездну, в бесконечность. Но мы ездим, мы летаем и спесиво покачиваемся на досках кораблей.
И отчего мы такие, скажи, отчего? Отчего мы можем, должны быть такими — ни одни уста не раскроются, чтобы нам это объяснить. Навсегда это останется без ответа, без обоснования, без формы. Тьма. А мы? Мы есть. Все-таки есть, все еще есть. Ты подумай — мы все еще есть. Все еще, пойми ты, мы все еще есть.